Спросила, действительно ли решила уехать. Она ответила, что сначала…

Спросила, действительно ли решила уехать. Она ответила, что сначала хочет получить работу, а потом уже решать практические вопросы. Я попросила представить, что получила. Будет снимать комнату с чужими, ездить зимой через весь город, возвращаться поздно. Дочь сказала, что это ее не пугает. Я объяснила, что смелость часто появляется от незнания. Она посмотрела на тарелку, спросила, обязательно ли каждый разговор заканчивать тем, что я умнее. Я удивилась. Конечно, не умнее во всем, но старше, опытнее, видела людей. Разве это теперь недостаток? Аня отодвинула сырники, сказала, что просто хотела позавтракать, и снова ушла.

– Ты пойми, я ведь не запрещаю, – сказала я у ее двери. – Я прошу подумать. Только подумать нормально, а не так, что подружка сказала, значит, надо бежать. Ты хоть раз спросила, что я чувствую? Вся твоя жизнь здесь, дом, родные. А там ты кому нужна? Они возьмут другую, если что-то не понравится, и забудут на следующий день. А я потом буду собирать тебя по кусочкам. Почему ты не хочешь услышать человека, которому действительно небезразлично?

Она открыла дверь и сказала, что слышит меня каждый день, а я ее нет. Я хотела возразить, но дочь продолжила: ей не нужно разрешение, нужна хотя бы возможность спокойно попробовать. Если не получится, сама справится. Я ответила, что никто сам не справляется, все возвращаются к родителям, когда становится плохо. Аня спросила, почему я заранее жду, что ей будет плохо. Вопрос показался несправедливым. Я ведь не ждала, я предупреждала. Это разные вещи. Но объяснить спокойно уже не могла, голос повысился. Дочь попросила не кричать, закрыла дверь. Я осталась в коридоре, чувствуя себя последним человеком в собственном доме. Вырастила, выучила, а теперь даже договорить не дают, будто мешаю чужому счастью одним своим присутствием.

Накануне мы ходили в магазин за продуктами. Аня предложила купить мне продукты на неделю вперед, чтобы после ее отъезда не носила тяжелые сумки. Я почему-то рассердилась. Сказала, что пока еще не разваливаюсь, могу сама дойти до магазина. Дочь удивилась, ответила, что просто хотела помочь. Я заметила, что настоящая помощь выглядит иначе: человек спрашивает, что нужно, а не решает заранее. Аня посмотрела на меня, потом медленно поставила корзину на пол. Спросила, могу ли услышать собственные слова со стороны. Я ответила, что слышу прекрасно. Она больше не предлагала, купила только себе йогурт. Дома я еще долго вспоминала ее выражение лица. Будто поймала меня на чем-то, хотя я всего лишь просила уважать мое мнение.

Вечером дочь попыталась устроить мне встречу с подругой, с которой мы раньше вместе отдыхали. Сказала, что тетя Оля давно зовет в театр, можно сходить, пока Аня будет в отъезде. Я спросила, зачем заранее распределяет мое свободное время. Она ответила, что ничего не распределяет, только напоминает. Я заметила, что очень удобно: мать отвлечь театром, самой спокойно уехать. Дочь закрыла глаза, потерла переносицу. Потом сказала, что не знает, как со мной разговаривать, если любое предложение превращаю в доказательство ее черствости. Я обиделась. Во-первых, такого слова не употребляла. Во-вторых, если человек действительно заботится, он может потерпеть непростой разговор. Аня ведь хотела, чтобы я ее понимала. Почему сама не могла сделать то же самое для меня?

Потом я все-таки позвонила Оле. Не про театр, просто узнать, что думает. Подруга выслушала, сказала, что у нее сын уехал еще раньше, ничего страшного не произошло. Я спросила, неужели совсем не переживала. Она ответила, что переживала, только не делала из своих чувств приказ для другого человека. Опять красивые слова, подумала я. Когда рядом муж, работа интересная, дача, собака, легко советовать отпускать. Мне же предлагали научиться радоваться пустому месту за столом. Оля сказала, что Аня не исчезает, можно звонить, приезжать, поддерживать. Я ответила, что по телефону семью не сохранишь. Разговор закончился сухо. После этого я твердо решила