договоримся, – сказал он однажды по телефону. – Ты помогла, мы…

договоримся, – сказал он однажды по телефону. – Ты помогла, мы благодарны. Но это не значит, что теперь надо каждый день спрашивать про машину. Я сам отвечаю за свои решения, мне не пятнадцать. Даша тоже устает слушать, когда ты начинаешь волноваться.

Я растерялась, потому что звонила спросить совсем другое, хотел ли он забрать зимнюю куртку. Объяснять не стала, согласилась. Потом долго сидела с телефоном, вспоминала, сколько раз за неделю упоминала машину. Получалось немного, но, наверное, дело в тоне. Матери часто не замечают, как превращают заботу в давление на взрослого человека.

Через неделю у Андреева приятеля был день рождения. Сын заехал ко мне перед праздником, забрать часы, которые оставлял на хранение. Я приготовила чай, он отказался, торопился. Спросила, на машине ли едет. Ответил, что да. Я осторожно напомнила про алкоголь. Андрей поморщился, сказал, что не ребенок, сам знает. Даша ждала внизу, позвонила, спросила, чего так долго. Сын ушел, а я осталась возле окна. Видела, как он сел за руль, как невестка поправила зеркало, как машина выехала со двора. Подумала, что надо было сказать иначе, без этого тревожного голоса.

Вечером работала. Дежурство было тяжелое, в отделении почти все кровати заняты. Я ходила между палатами, отвечала на звонки, носила назначения. Телефон лежал в кармане, иногда проверяла, не написал ли сын. Он прислал видео: музыка, смех, кто-то поднимает бокал. Андрей тоже держал бокал, но я решила, что там сок. Хотела спросить, потом передумала. Сколько можно человека проверять? Он взрослый, женатый, я обещала меньше тревожиться. Поставила сердечко, убрала телефон. Через час на посту выключили лишний свет, я наконец села заполнить бумаги, которые копились весь вечер.

Перед полуночью Тамара принесла мне чай. Спросила, не прислал ли Андрей фотографию из санатория, куда, наверное, отправил мать в благодарность. Я попросила не издеваться. Напарница ответила, что не издевается, просто надеется, что обо мне тоже кто-нибудь заботится. Я сказала, что мне ничего не нужно. Она посмотрела устало, отодвинула чашку ближе. Потом попросила хотя бы сесть на пять минут, не стоять без необходимости. Я села, почувствовала, как гудят ноги, и неожиданно рассердилась на нее. Зачем напоминать об усталости, когда я стараюсь о ней не думать?

Даша позвонила после полуночи. Говорила быстро, почти кричала, я сначала ничего не поняла. Потом услышала про аварию. Встала так резко, что стул ударился о стену. Спросила, где Андрей, жив ли. Невестка ответила, что жив, но машину разбил, теперь все пропало. Я пыталась узнать, есть ли пострадавшие, нужна ли помощь. Даша перебивала, требовала приехать. Тамара увидела мое лицо, забрала телефон, сама уточнила адрес. Потом сказала старшей, что мне надо уйти, вызвала машину. Я стояла в коридоре, пыталась застегнуть куртку поверх формы и никак не попадала молнией в замок.

На месте увидела мигающие огни, людей возле обочины, нашу темную машину. Передняя часть была смята, одно колесо стояло криво. Андрей сидел в чужом автомобиле с открытой дверью, держал салфетку возле брови. Я бросилась к нему, начала смотреть, где кровь, спрашивать про голову. От сына пахло спиртным. Он отвел мою руку, сказал, что все нормально, не надо суетиться. Рядом разговаривали двое мужчин, один придерживал плечо, другой смотрел на поврежденную машину. Чуть дальше стояла скорая. Я снова спросила про пострадавших. Андрей закрыл глаза, попросил помолчать хотя бы минуту.

Даша схватила меня за локоть, отвела в сторону. На ней была расстегнутая куртка, под глазами размазалась тушь. Я хотела обнять ее, но она оттолкнула мою руку. Сказала, что я довольна, дождалась. Я не поняла, переспросила. Невестка напомнила, как предупреждала меня: нельзя накликать беду, нельзя постоянно говорить об осторожности, будто заранее знаешь, что случится. Вот и случилось. Я стояла, слушала, смотрела на собственные пальцы. На большом оставалось пятнышко от лекарства, не успела смыть на