лист вчетверо, убрала на дно ящика. Можно ведь еще год пожить так…

лист вчетверо, убрала на дно ящика. Можно ведь еще год пожить так, как жила. Плитка сама не падает, я ее не трогаю, окно заклею. А санаторий вообще прихоть. Люди годами работают без всяких процедур, не жалуются. Я налила чай, позвонила Андрею и сама предложила перевести всю сумму. Не хотела, чтобы мальчик опять чувствовал себя хуже друзей.

Тамара узнала на следующем дежурстве. Мы пили чай, я показала фотографию, сказала, что помогаю детям. Она спросила, сколько оставила себе. Ответила, что пока почти ничего, потом накоплю. Напарница поставила чашку, долго молчала. Потом напомнила про спину, про то, как я прошлой зимой не могла разогнуться после смены. Я попросила не начинать. Работа у всех тяжелая, не одна я устаю. Тамара сказала, что дело не в усталости, а в привычке считать себя запасным человеком. Я обиделась. Для чужих она такая понимающая, а единственному сыну помочь почему-то нельзя.

Деньги перевела перед покупкой. Сын звонил из салона, торопил, говорил, что хорошее предложение уйдет. У меня как раз пациенту стало плохо, пришлось сначала закончить работу. Андрей набрал еще три раза, потом написал, что я все срываю. Я извинилась, вышла в коридор, отправила сумму. Руки дрожали, долго проверяла цифры, боялась ошибиться. На счете осталось совсем немного, только на текущие расходы. Зато через час пришла фотография: Андрей возле новой машины, Даша рядом с букетом. Подпись была короткая: «Забрали». Я увеличила снимок, разглядела счастливое лицо сына и перестала жалеть о деньгах.

Вечером они приехали показать покупку. Я вышла в домашнем платье, накинула куртку. Андрей открыл дверь, предложил сесть. Внутри пахло новым, сиденье было мягкое, возле руля светилось столько кнопок, что я растерялась. Провела ладонью по обивке, сказала, какая красота. Даша попросила осторожнее, на платье у меня была нитка, может зацепиться. Я сразу убрала руку, разгладила колени. Сын включил музыку, прибавил звук. Потом мы проехали вокруг квартала. Я держалась за ручку, хотя ехали медленно. Андрей смеялся, говорил, что теперь будет возить меня на работу, как королеву.

В тот вечер я даже не предложила подняться домой. В холодильнике стояла кастрюля супа, на плите лежали вчерашние котлеты, но разве после такой покупки хочется сидеть в старой кухне? Сказала, чтобы ехали отмечать, я не обижусь. Даша поблагодарила, сын пообещал позвонить. Поднималась пешком, потому что лифт опять не работал. Возле своей двери остановилась перевести дыхание, улыбнулась. У ребенка теперь хорошая машина. Значит, не зря столько дежурила, экономила, откладывала. Тамара бы опять нашла, что возразить, только она не видела, как Андрей сегодня смеялся, совсем как маленький.

На работу он меня так и не отвез. То выезжал позже, то ему было в другую сторону, то Даше понадобилось куда-то срочно. Я не напоминала. В конце концов, машину покупали для их семьи, а не для моих удобств. У меня автобус возле дома, до остановки пять минут. Тамара однажды спросила, почему снова приехала мокрая, где обещанный личный водитель. Ответила, что сама люблю пройтись. Напарница посмотрела на мои ноги, на старые ботинки, промолчала. Мне стало неприятно, будто поймала на лжи. Я даже подумала меньше рассказывать ей о сыне, слишком много она замечает и потом делает неправильные выводы.

С покупкой появилось много расходов. Андрей жаловался на страховку, дорогую резину, какие-то дополнительные услуги. Я спрашивала, все ли оформили. Он раздражался, говорил, что разбирается лучше. Однажды предложила хотя бы первое время ездить осторожнее, не торопиться, машина непривычная. Сын закатил глаза, Даша засмеялась: опять начинаются материнские предчувствия. Я поспешила объяснить, что просто волнуюсь. Невестка сказала, что тревога передается, нельзя постоянно ждать плохого. Надо радоваться, а не портить людям настроение. Я согласилась, извинилась. Потом весь вечер ругала себя за то, что действительно встретила хорошую новость одними страхами.

– Мам, давай