Не девичье это дело, Нинка!

В 1946 году, в лесном краю, где пашню испокон веку готовили подсечным способом, девятнадцатилетняя Нина впервые в жизни не проснулась от петухов, а открыла глаза от тишины. Петуха не было. Ещё с осени его забрали в счёт налога, и с тех пор утро в их избе начиналось не с крика, а с осторожного звяканья ухвата, которым мать ворочала чугунки в печи.
Нина полежала ещё минуту, глядя в закопчённый потолок, где меж досок серела паутина, и спустила ноги на холодный пол. Тело ныло так, будто по нему всю ночь ездили телегой: вчера дотемна таскали с матерью сено с дальнего покоса, а потом толкли картошку для телят, месили квашню и стирали Витькины порты, потому что завтра ему было в чём-то бежать в школу. Нина натянула платье, накинула на плечи материн платок, тёплый от печного духа, и вышла в сени.
Корову звали Розка, и она была единственным существом в доме, искренне радовавшимся возвращению Нины. Розка тыкалась тёплым носом в плечо, переступала ногами, вздыхала так тяжело, будто тоже устала жить. Нина подставила подойник, села на низенькую скамеечку и принялась доить — привычно, ровно, думая о своём. О том, что весна нынче поздняя, что снег сошёл только в начале мая, что земля под огородом ещё не просохла и копать будет тяжело. О том, что у Витьки опять прорвались лапти, и надо бы вечером подшить, да только когда?
— Нинка! — донеслось из избы. — Ты там уснула, что ли? Печь стынет!
— Иду, мам, — отозвалась Нина и подхватила подойник.
Мать стояла у печи, повязанная тёмным платком, сухая, прямая, как палка, и смотрела на Нину так, будто та опоздала на целый день. Прасковья никогда не ругалась и не кричала — она просто смотрела так, что под этим взглядом хотелось немедленно исчезнуть, испариться, провалиться. Нина поставила молоко на стол, подхватила топор, лежавший у порога, и вышла на двор — точить. У крыльца, на бревне, стояло точило, выщербленное временем и множеством рук. Нина крутила ручку, водила лезвием по камню, и в такт этому шороху думала одну и ту же думу, что уже много дней не давала ей покоя.