Рассказы | Двойное дно

Не пара, говоришь?
В 1923 году, в начале лета, во двор к Егору Фомичу пришла его дочь Ксения — не одна. Рядом с ней, чуть позади, у калитки, стоял парень. Молодой, загорелый до черноты, с обветренными руками и упрямой складкой между бровей. Митяй. С того конца деревни, где избы пониже и крыши похуже.
Егор Фомич сидел на завалинке, плёл верёвку из льна, и когда увидел дочь с женихом, руки у него сами разжались. Верёвка упала в пыль. Он поднялся, вытер ладони о штаны и широко улыбнулся — так, как умел только он, всей душой, без притворства.
— Батюшки мои! — сказал он. — Ксения, никак ты не одна?
— Батя, — Ксения шагнула вперёд, — это Митяй. Мы давно уж... Мы пожениться хотим.
Егор Фомич хлопнул себя по коленям, засмеялся, обнял дочь, потом шагнул к Мите, пожал руку — крепко, по-мужски, долго тряс.
— Ну, проходи, проходи, чего в дверях-то! — засуетился он. — Сейчас, сейчас. У меня где-то бутылка была, с Пасхи осталась. По такому делу — сам Бог велел!
Он уже развернулся к сеням, уже взялся за скобу, когда в дверном проёме появилась Аграфена Тимофеевна. Сухая, прямая, в тёмном платке, с руками, которые никогда не знали покоя. Она обвела двор взглядом — медленным, тяжёлым — и остановила его на Мите.
— Это что ещё за новости? — голос у неё был ровный, без крика, но от этого становилось только тише вокруг.
— Мама, — Ксения сделала шаг к ней, — это Митя. Мы любим друг друга. Мы хотим...
— Знаю я, чего вы хотите, — Аграфена Тимофеевна сошла с крыльца, вытирая руки о фартук. — А ты, мил человек, чем занимаешься? Какое у тебя ремесло? Чем кормить её собираешься?
Митяй выдержал её взгляд. Не отвёл. Но ответил не сразу.
— Работаю, Аграфена Тимофеевна. Кому надо — помогаю. Косить умею, плотничать умею. Не пропадём.
— Кому надо — помогаешь, — повторила она. — А своё-то у тебя есть? Двор? Хозяйство? Нет ведь. Отец твой помер, мать на подёнщине, братья мал мала меньше. Ты сам-то в двадцать лет — с чем к невесте пришёл?
Егор Фомич попытался вставить слово, но жена глянула на него — и он замолчал, будто и не начинал.
— Он не бездельник, мама! — Ксения встала между матерью и Митей. — Он добрый, он работящий, он...
— Работящий! — Аграфена Тимофеевна усмехнулась одной половиной рта. — Это я и без тебя вижу. Весь в мозолях, вон. Только мозоли — не деньги. Ты мне скажи, мил человек: вот возьмёшь ты мою дочь — и на что жить будете? Избу где поставите? Чем топить её будешь? Что в рот положишь?
Митяй молчал. Слова у него были, да только он чувствовал: этим её не проймёшь.
— Пока не возьмёшься за ум, — сказала Аграфена Тимофеевна, — пока не докажешь мне, что можешь обеспечить её и свадьбу справить, — никакого моего благословения не будет. Понял?
Она повернулась и ушла в дом. Дверь за ней закрылась — тихо, но так, что все всё поняли.

Деревенская афера
В 1992 году посёлок жил тревожно, оглядываясь по сторонам с каким-то затаённым испугом, будто старые настенные ходики с кукушкой внезапно сбились с привычного ритма. Совхоз переименовали в акционерное общество, вывесили у конторы новую фанерную доску, но от той доски у людей в погребах картошки не прибавилось. Заплатку на сапоги поставить было нечем, зарплату задерживали уже третий месяц подряд, выдавая вместо денег то сизой мукой, то залежалой крупой из райпо. По утрам над мелководной речкой курился густой, холодный туман, пахло горьким дымом сырой берёзы и палой ольховой листвой. У магазина споранно собирались женщины — перемывать косточки руководству да гадать, на какие шиши покупать детям тетради к зиме.
На самом краю центральной усадьбы, где прежде шумел заросший крапивой пустырь, развернулась невиданная стройка. Председатель сельского совета Михаил Петрович Кротов возводил хоромы. Да не просто пятистенок, а настоящий дворец из красного облицовочного кирпича — с двумя этажами, заморскими пластиковыми окнами и встроенной прямо в дом парной, от которой на крышу выходила новенькая блестящая труба.
Кротов, грузный, краснолистый мужчина с бегающими глазами, любивший ходить в расстёгнутом тулупе, показывая толстый импортный свитер, лишний раз людям на глаза старался не попадаться. Но против бытовой правды не попрёшь: крытые брезентом совхозные машины с кирпичом и отборным брусом отгружались прямо с дальнего склада, предназначенного для ремонта школы и детского сада.
Заправлял всеми совхозными ресурсами кум Кротова — председатель Иван Степанович Захаров. Человек волевой, с тяжелым подбородком и привычкой говорить тихо, но так, что у бригадиров поджимались губы. Захаров искренне считал, что в наступившей кутерьме он просто «бережёт совхозную собственность от чужаков», прибирая её к верным, своим родному куму и себе, рукам.
Раз в месяц к конторе подкатывала старенькая «Волга» из района — приезжали контролёры. Но Захаров встречал их как родных: в кабинете тут же появлялся пузатый медный самовар, нарезалась домашняя буженина, звенели гранёные стопки, и все документы подписывались без единой заминки. В бумажечках всё сходилось до грамма: кирпич развалился от дождя и ветра, пиломатериалы усохли и списаны на дрова, а шифер якобы ушёл на латание дальнего телятника.
Всё пошло наперекосяк в октябре, когда вместо привычного районного инспектора из контрольно-ревизионной комиссии прибыл совсем другой человек.

Дядя Паша
«— Ишь ты, снова поплёлся со своей лопатой, окаянный, будто у леса без него корней мало!» — громко, на всю улицу, отпустила Клавдия Семёновна, поправляя на дородных плечах цветной шерстяной платок и выбивая из небольшого коврика пыль прямо о штакетины изгородки.
Сельские бабы, высыпавшие на завалинки после утренней дойки, согласно закивали, переглядываясь с привычной смешинкой. По пыльной деревенской улице, слегка принизившись к земле, шёл дед Паша — Павел Егорович. На плече его покоилась старая, до зеркального блеска натёртая о суглинки лопата, а в другой руке он бережно нёс сбитый из плотных дранок ящик, где копошились зелёными иглами совсем ещё крошечные, с детскую ладонь, саженцы сосен да молодых лиственниц.
В 1960 году деревне хватало своих забот. Колхоз гудел с самого рассвета: на полях звякали тракторные плуги, агроном мотался на облупленном газике из края в край, а бабы спешили доделать огороды да приготовить сытный обед мужикам. И среди этого правильного, трудового шума дед Паша казался чужеродным гвоздем, который ни в какую доску не забивался. Всю жизнь, сколько его помнили последние пятнадцать лет, он ходил в дальние вырубки. Говорили, ищет плешины, оставленные по осени лесозаготовителями да браконьерскими топорами, и засаживает их свежими тонконогими деревцами.
Шёл он молча, не поднимая глаз на сидевших у калиток соседок. Лицо его, изрытое глубокими сухими морщинами, напоминало корабельную сосну, потемневшую от долгих дождей, а смолистый брезентовый плащ прочно впитал в себя запах воска, прелой хвои и дыма.
«И чего ковыряет? — думала Клавдия, глядя ему вслед и сурово поджимая губы. — Дома крыша на курятнике подпёрта жердью, калитка на одной петле держится, а он чужую тайгу латает. Бобыль — он и есть бобыль, умом тронулся на старости лет».
Никто из местных уже и не помнил, каков был Павел Егорович в прежние годы. В селе его считали юродивым, тихоньким чудаком, от которого ни вреда, ни пользы. Жил он в деревне с рождения, где лесная глушь вплотную подступала к огородам. Ни козы в его дворе не блеяли, ни собаки не лаяли. По вечерам в его единственном окне рано гас огонёк коптилки, и только дымок из печи шептал прохожим, что дед ещё дышит на этом свете.

Дарья
В 1935 году, в конце сентября, когда Ангара уже наливалась свинцовой тяжестью и по утрам у берегов хрустел первый лёдок, в деревне нашли мёртвого человека. Лежал он у складов на базе, лицом в землю, а рядом — топор. Чей топор, долго гадать не пришлось: на обухе была насечка в виде кедровой шишки, которую Сергей, муж Дарьи, выжег ещё прошлой осенью, когда точил инструмент для лесной делянки.
Дарья узнала об этом от бабы Нюры, которая прибежала к колодцу ни свет ни заря, забыв про своё ведро.
— Дашка! Дашка, беда-то какая! Митьку-соседа убили, а топор-то Серёжкин нашли! Милиция уже у сельсовета стоит, за твоим идут!
Дарья не помнила, как добежала до дома, как схватила тёплый ещё кожух мужа, как метнулась за огороды, через жнивьё, к лесу. Она знала только одно: Сергей с вечера ушёл на делянку, ночевать не пришёл, а значит, успеет предупредить. Дорогу она знала наизусть — сколько раз носила ему еду в узелке, сколько раз сидела у костра, пока он пилил сухостой.
Он рубил дрова, когда она выскочила на поляну. Увидел её — и топор опустил.
— Серёжа, родненький, за тобой идут! Митьку на базе нашли мёртвого, а топор твой рядом! Не ты это, я знаю, не ты, но они не поверят!
Сергей не стал спрашивать, кто и почему. Только посмотрел на неё долгим взглядом — так смотрят, когда прощаются, — снял с себя пиджак, накинул ей на плечи, потому что она выбежала в одной кофтёнке, и сказал тихо:
— Домой иди. Никому ни слова. Я дам знать, где меня искать.
И ушёл в тайгу. Только топор взял — тоже с шишкой на обухе. Дарья стояла на поляне, пока шаги его не стихли среди кедров, потом повернулась и пошла обратно. Ноги не слушались, но лицо она держала. У околицы уже толпились мужики с ружьями, милиционер в кожанке что-то кричал, а Яков Митрич, отец Сергея, стоял у своей калитки — седой, кряжистый, и руки у него тряслись.

Холмик у моста
В 1939 году, в самую лютую январскую стужу, когда метель замела все дороги и тропинки, из лагерного барака, что стоял за лесом, бежала молодая женщина. Звали её Аграфена, но все в округе звали её просто Груней — за негромкий голос и привычку улыбаться одним уголком губ. Шла она, вернее, бежала, спотыкаясь, по глубокому снегу, прижимая к животу руки, обмотанные тряпками. Срок у неё был — пять лет по доносу соседки, что позарилась на её комнату в бараке. Только не о том она думала сейчас. Не о доносе, не о несправедливости, не о голоде. Она думала о том, что через несколько дней должна родить, и что в лагере ребёнок не выживет — либо умрёт, либо отдадут его в детдом, где и имени его не запомнят.
Метель выла так, что не слышно было собственного дыхания. Груня шла через лес, надеясь выйти к станции, где можно было бы сесть на поезд и уехать к тётке — далеко, за Урал. Но лес не кончался, а силы кончались. Она уже не шла — ползла, цепляясь за стволы, оставляя за собой борозду в снегу. А когда впереди показался старый деревянный мост через заросшую речку, она поняла, что дальше не пойдёт. Схватки начались внезапно, резко, как удар под дых. Груня упала на снег у моста, и мир вокруг неё сузился до одной точки — до боли, до холода, до страха за того, кто ещё не родился, но уже боролся за жизнь.
Она рожала в снегу, одна, в темноте, под вой метели. Сама перерезала пуповину — зубами, потому что руки не слушались. Сама обтёрла сына снегом, чтобы он закричал, и он закричал — тонко, отчаянно, так, что у неё сердце разорвалось от любви и ужаса одновременно. Мальчик был маленький, красный, сморщенный, но живой. Живой! Груня заплакала — не от боли, не от холода, а от того, что он дышит. Что он с ней. Что она успела.
Она сняла с себя нижнюю рубаху — последнее, что оставалось на теле, — и завернула сына. Потом сняла юбку, потом кофту. Осталась в одном белье, но ей уже не было холодно. Она прижала ребёнка к груди, накрыла его собой, как одеялом, и стала ждать. Ждать, что кто-нибудь проедет по дороге. Ждать, что метель стихнет. Ждать, что она доживёт до утра...

Похоронка на живого
В 1945 году в конце апреля в село пришла беда. Не беда даже — беда уже давно жила здесь, в каждой избе, в каждом дворе, она смотрела на женщин пустыми окнами, она выла по ночам в печных трубах, она сидела за столом с пустой ложкой. Но в тот день она пришла к Юле.
Почтальонша, молоденькая девчонка с почерневшим от горя лицом — она носила похоронки с прошлой осени и уже не плакала, только руки тряслись, — протянула ей серую бумажку. Юля взяла её, не понимая ещё, что это. Бумага была тонкая, почти прозрачная, и на ней стояли слова, которые она потом много раз будет вспоминать, но так и не сможет запомнить до конца — они расплывались, как чернила на промокашке. «Ваш муж, Юрий Андреевич, пал смертью храбрых...» Дальше она не читала. Она стояла у калитки, держала эту бумажку в руках, и смотрела на дорогу, которая уходила за околицу, туда, где когда-то её Юрка уходил на фронт. Тогда он обернулся, махнул рукой и крикнул: «Жди меня, Юля! Я вернусь!» И она ждала. Каждый день, каждую ночь, каждое утро выглядывала в окно — не идёт ли. Варила картошку в мундире и оставляла на столе, будто он мог вернуться ночью, голодный и усталый. Купила бутылку спирта у самогонщицы за рекой — на встречу. Копила сало в деревянной кадке, пересыпала солью, чтобы не испортилось. Ждала вопреки всему.
А теперь эта бумажка. Юля медленно опустилась на завалинку, и бумажка выпала из рук, и ветер подхватил её, понёс по улице, но Юля даже не заметила. Она смотрела на дорогу и думала: «Не может быть. Не может. Он обещал». Но где-то в глубине, там, где живёт самая честная и самая страшная правда, она уже знала — война не спрашивает, не жалеет, не считается с обещаниями.
Пришли соседки. Они не говорили громких слов, не голосили — они уже давно разучились голосить. Они просто сидели рядом, на лавке, на полу, у печки, и молчали. Кто-то принёс картошку, кто-то — лук, кто-то — кусок хлеба, тёмного, тяжёлого, с мякиной. Юля сидела среди них, прямая, как палка, и не плакала. Она не могла плакать. Слёзы куда-то ушли, спрятались глубоко, и там, внутри, жгли её изнутри, но наружу не выходили...