Я не прошу милости, я прошу права работать!

В конце сентября 1904 года Мария стояла перед столом писаря в паспортном правлении уездного городка, и бумага в её руках мелко подрагивала оттого, что она держала её слишком крепко.
— Отказано, — сказал писарь, не поднимая близоруких глаз. — Муж твой, Гаврила, подал встречное заявление. Не желает, чтобы тебе вид на жительство выдавали. А по закону — покуда он не изъявил согласия, мы не вправе.
Мария не шелохнулась. Только пальцы крепче сжали край прошения, и на бумаге остались тёмные пятна — она шла сюда через базарную площадь, где грязь стояла по щиколотку, и руки у неё были в глине и золе.
— Я год как от него ушла, — сказала она тихо, но так, что писарь всё-таки поднял голову. — Год сама себя кормлю. Ни копейки от него не видела. Он на родине пьёт, хозяйство запустил, а мне теперь и работать нельзя?
Писарь — сухонький, с чернильными пальцами и впалыми щеками — вздохнул и отложил перо.
— Не ко мне вопрос, милая. Закон.
— А год назад вы мне паспорт выдали, — напомнила Мария. — В конце сентября, аккурат год назад. Выдали, потому что он заявления не подавал. А теперь, значит, подал — и всё, я никто?
Писарь — его звали Аким — снова вздохнул и посмотрел на неё внимательнее. Перед ним стояла женщина в простом тёмном платье, в платке, повязанном низко, по-деревенски, и с прядью седых волос у виска, хотя лицо у неё было ещё молодое. Руки — натруженные, красные от стирки. Держалась она прямо, не суетилась. И это почему-то задело Акима сильнее любых слёз.
— Подожди тут, — сказал он и скрылся за дверью с табличкой «Присутствие».