Я не просил тебя ничего ломать📌 «Мировая» — так называлась кофейня, где всё и начало рушиться.

— Ты хоть сама себя слышишь? — Тома отодвинула раф. Сахар не сыпала, но ложечкой по кружке водила уже минут пять. — Ради мальчика? Который называет Достоевского «этим чуваком»?
— Он не говорил такого.
— Говорил. «Достоевский — это вайб». Я своими ушами слышала.
Вера смотрела в окно. За стеклом ноябрь лепил из мокрого снега что-то бесформенное. Ей было тридцать шесть, и впервые за тринадцать лет она просыпалась не с тревогой в груди, а с чем-то тёплым. С чужим именем на языке.
— Даня — хороший человек, — сказала Тома тихо. — И ты сама это знаешь.
— Хороший человек. — Вера кивнула. — Знаешь, сколько раз я себя этим убеждала? Каждый раз, когда муж на 8 Марта дарил мне сертификат в спа. Не выбирая. Сертификат. Такой же, как бухгалтерии.
— Тринадцать лет, Вер.
— Тринадцать лет я жила как в квартире с закрытой форточкой. Дышать можно. Только духотища.
Тома смотрела на неё долго. Потом сказала то, что было больнее всего:
— Дане двадцать пять. Через два года он поймёт, что ты — не любовь, а опыт. А ты к тому моменту уже сольёшь всё, что у тебя есть.
— Не солью.
— Сольёшь. — Тома допила кофе одним глотком. — Ладно. Я сказала. Дальше — дело твоё.
Дальше было её дело...
...Вечером она ждала Павла на кухне. Сидела с кружкой, в которой чай давно остыл, и репетировала. «Паша, нам надо поговорить» — звучало как из сериала. «Паша, я ухожу» — как из новостей. Выбрать не успела — вырвалось что-то среднее, севшим, хриплым голосом:
— Я встретила человека. Уже полгода...
Павел сидел напротив с ноутбуком. На экране светилась рабочая таблица. Он закрыл её — вот и весь жест. Без крика. Без стула, полетевшего в стену. Просто посмотрел так, как смотрят на отчёт с убыточным кварталом.
— Понятно, — сказал он. — Я давно знал, что так закончится. Ждал, когда ты сама решишься сказать.