Это прозвучало глупо, и она пожалела сразу. Дима посмотрел на неё так, как не смотрел никогда. Две секунды. Потом отвернулся.

Потом продырявили бак летнего душа. Маленькая дырочка, аккуратная, будто шилом. Потом кто-то выкопал рябинку — молоденькую, которую Марина только что посадила у забора. Земля вокруг ямы была свежая, корни рвали не спеша, по-хозяйски.
Она не могла этого объяснить. Это не хулиганство. Кто-то здесь что-то искал. Кто-то считал, что имеет право копать.
— Давай собаку заведём, — сказала она. — Пусть живёт во дворе. Хоть какая-то охрана.
— А если это домовой? — Дима улыбнулся, но улыбка было усталая. — Кто кого тогда отвадит.
— Не шути так. Ты же знаешь, я сейчас любое слово принимаю близко к сердцу.
— Знаю, — сказал он тихо. — Я тоже.
Слово «ребёнок» в этом доме больше не произносилось вслух. Оно жило здесь, как молчащий третий гость.
- Раз ребёнка нет — давай щенка возьмем - сказала она нечаянно и увидела, как у Димы дёрнулось лицо. Он же тоже мучился. Он же тоже слышал каждый вечер, как мать говорит: «Коли он на продолжение рода слаб...»
Собаку они назвали Бимом. И тёща, разумеется, оценила:
— Собаку. Ну правильно, а чего. Морскую свинку ещё можно, те плодятся, как ненормальные. Самцы там настоящие, не то что некоторые.
После этого Дима собрал вещи и две недели спал у родителей в городе. Марина сидела в пустом доме одна, с Бимом, и слушала, как наверху — а может, и не наверху, может, уже у неё в голове — ходят эти лёгкие босые шаги.
Вот тогда ей впервые пришла в голову мысль, которую она себе запрещала: а что, если дом на самом деле не их. Что если старый хозяин не уехал в город. Что если кто-то из тех, кто верил дедовым рассказам, до сих пор бродит здесь по ночам, охраняя своё — клад, блёсны, пустой сундук — от чужаков.
— Ерунда, — сказала она вслух. — Ерунда какая-то.
Бим не согласился. Он лежал у дверей и смотрел наверх..