Ксения Сергеевна, мать Марины, новую жизнь дочери приняла как личное оскорбление.

— За город? На край света? Да мне к вам целый день добираться. Хотя на что я приеду смотреть? Внука нет — смотреть не на кого.
— Мама, мы ради ребёнка переехали.
— Ради ребёнка надо было нормального мужика выбирать, а не этого... — она, нахмурившись, замолчала на полуслове. — В нашем роду все рожали. И много. Моя мать пятерых. А у Димки в семье один он. С ним что-то не так, точно.
Дима у Марининой матери вечно был «этот», «Димка», «твой». И зарабатывает мало, и гвоздь вбить не может, и детей не получается — значит, во всём он виноват. Логика как молот: бьёт туда, куда попало.
С гвоздями она ошибалась, справедливости ради. Дима с головой ушёл в ремонт: перекрасил окна, перебрал крыльцо, отстроил заново летний душ. Он вообще стал лучше, чем в городе. Меньше злился. Смеялся чаще. Марина ловила себя на мысли, что вот сейчас, впервые за три года, ей легко молчать рядом с ним. Это, наверное, и есть любовь на третьем году — не смотреть друг другу в глаза, а знать о чем он или она думает...
Но тёщин яд действовал медленно. После каждого её воскресенья из дома уходило тепло. Как будто кто-то заходил и расставлял по углам ледышки.
— Ложки у нас, между прочим, не пропадают, — однажды взорвалась Марина и высказала матери. — Хоть раз бы ты промолчала, чтобы мне было проще. А после твоих приездов у нас в доме дышать нечем. Ты даже не представляешь, что ты с нами делаешь.
— Ну не буду приезжать. Чего мне на пересадках сюда тащиться, если нянчить некого.
И хлопнет дверью. И уедет. И Марина неделю будет чувствовать себя глупо: и виноватой, и правой одновременно.
...Странные вещи начались раньше тёщи, ещё до осени.
Сначала сундук из сарая. Дима закрывал сарай на замок для порядка, ключ оставлял на крючке. Однажды открыл — а сундука нет. Просто нет. Как будто кто-то аккуратно вынул и унёс. Инструменты там были отцовские, дорогие, Дима по ним с ума сходил, поэтому расстроился очень.
— Может, ты сам куда переставил? — осторожно спросила Марина.
— Не переставлял. Я бы помнил.
Потом блёсны. Дедовские, латунные, висели на чердаке на гвоздях. Дима заметил утром, собравшись на рыбалку: гвозди пустые. При этом финский спиннинг за десять тысяч стоял там же, на виду, нетронутый.
— Ирония судьбы, — сказал он без улыбки. — Унесли железки по цене проезда на маршрутке. Не тронули то, что можно продать.
— Соседские пацаны?
— Тут пацанов нет, Марин. Тут одни старики. Им и в подвал тяжело забираться, а тут на чердак, да еще ночью.
— Может, участковому сказать?
— Ради блёсен и отверток? Он нас с тобой сначала сам проверит, с такими жалобами.
— Может, ты их сам переложил. Мы оба последнее время как в тумане.