Чужие шаги📌 Марина не разбудила Диму сразу. Слушала. Там, наверху…
Чужие шаги📌 Марина не разбудила Диму сразу. Слушала. Там, наверху, под самой крышей, что-то шуршало — это был не скрип старого дерева, а именно шаги. Лёгкие, осторожные, будто кто-то снял обувь и бродит по доскам босиком.
— Дима, — она толкнула его в плечо. — Слышишь? Там кто-то есть.
Муж сел, поморгал. Секунды три прислушивался.
— Кот. Дом полгода стоял пустой, вот какой-то и устроился. Тепло, спокойно — чего коту ещё надо.
— Это не кот. Кот так не ходит. Это человек. Я же слышала, как доски прогибаются.
— А я почему не слышу?
— Потому что тебя хоть кол на голове теши, ничего не услышишь. Всегда так.
— Спи. Завтра полезу, посмотрю. Что там воровать — старые удочки и ведро с гвоздями.
Потом добавил, уже почти засыпая:
— Может, это домовой. Ты ж в него веришь.
— Верю. Я ему даже молока налила, на подоконник поставила.
— Тогда точно кот. Почуял и пришёл молочка посербать.
Дима умеет отключаться мгновенно. Секунда — и уже сопит. Марина завидовала ему в этом всю жизнь. А сама лежала до четвёртого часа, глядя в тёмный потолок. Шагов больше не было. Может, и правда показалось. Может, вся эта история с домом — одна большая «показалось».
...Купили они этот дом по совету врача. Марина ходила к гинекологу третий год, сдавала всё, что можно сдать, а Инна Владимировна вздыхала и говорила одно и то же:
— Вы оба здоровы. Просто город из вас жизнь высасывает. Под окнами проспект, форточки закрыты, воздух — выхлопной. Езжайте за город. Настоящий воздух — с лесом и рекой, а не «парк в десяти минутах пешком». Там все получится.
...Дом нашёлся странно дёшево. Продавала его женщина лет пятидесяти, она даже торговаться не стала.
— Мне он не нужен, я давно в другом городе. Это дедовский дом. Дед строил, мы тут изредка бывали. Он сам нелюдимым был, к себе никого не подпускал близко. Бабка умерла — и совсем ото всех отдалился. По лесу ходил один, каждый день, будто что-то искал.
— Грибник? — спросила Марина.
— Геолог. А на старости лет искал одну пещеру. Здесь, говорят, Пугачёв с войском шёл и якобы спрятал где-то клад — всё, что отобрал у помещиков. Дед тридцать лет эти рассказы собирал, всё за реку ходил.
Сундук с инструментами, старый патефон, плетёные кресла — вот и весь дед в этом доме. Марина не увидела в доме больше ничего. Стены голые, обои советские, выцветшие, как старые фотографии. И тишина тут стояла особенная. Не покой, а ожидание. Как будто дом затаился и смотрит, наблюдает.
Дима отнёсся к переезду с холодком:
— Я понимаю, когда ребёнку нужен свежий воздух. Но ребёнка пока нет. Ты понимаешь, что мы меняем всё ради гипотезы?
Остального он не сказал вслух — что менять, возможно, надо не адрес, а что-то ещё. Не сказал, потому что оба знали, как это прозвучит. Оба делали вид, что не знают.
— Дима, — она толкнула его в плечо. — Слышишь? Там кто-то есть.
Муж сел, поморгал. Секунды три прислушивался.
— Кот. Дом полгода стоял пустой, вот какой-то и устроился. Тепло, спокойно — чего коту ещё надо.
— Это не кот. Кот так не ходит. Это человек. Я же слышала, как доски прогибаются.
— А я почему не слышу?
— Потому что тебя хоть кол на голове теши, ничего не услышишь. Всегда так.
— Спи. Завтра полезу, посмотрю. Что там воровать — старые удочки и ведро с гвоздями.
Потом добавил, уже почти засыпая:
— Может, это домовой. Ты ж в него веришь.
— Верю. Я ему даже молока налила, на подоконник поставила.
— Тогда точно кот. Почуял и пришёл молочка посербать.
Дима умеет отключаться мгновенно. Секунда — и уже сопит. Марина завидовала ему в этом всю жизнь. А сама лежала до четвёртого часа, глядя в тёмный потолок. Шагов больше не было. Может, и правда показалось. Может, вся эта история с домом — одна большая «показалось».
...Купили они этот дом по совету врача. Марина ходила к гинекологу третий год, сдавала всё, что можно сдать, а Инна Владимировна вздыхала и говорила одно и то же:
— Вы оба здоровы. Просто город из вас жизнь высасывает. Под окнами проспект, форточки закрыты, воздух — выхлопной. Езжайте за город. Настоящий воздух — с лесом и рекой, а не «парк в десяти минутах пешком». Там все получится.
...Дом нашёлся странно дёшево. Продавала его женщина лет пятидесяти, она даже торговаться не стала.
— Мне он не нужен, я давно в другом городе. Это дедовский дом. Дед строил, мы тут изредка бывали. Он сам нелюдимым был, к себе никого не подпускал близко. Бабка умерла — и совсем ото всех отдалился. По лесу ходил один, каждый день, будто что-то искал.
— Грибник? — спросила Марина.
— Геолог. А на старости лет искал одну пещеру. Здесь, говорят, Пугачёв с войском шёл и якобы спрятал где-то клад — всё, что отобрал у помещиков. Дед тридцать лет эти рассказы собирал, всё за реку ходил.
Сундук с инструментами, старый патефон, плетёные кресла — вот и весь дед в этом доме. Марина не увидела в доме больше ничего. Стены голые, обои советские, выцветшие, как старые фотографии. И тишина тут стояла особенная. Не покой, а ожидание. Как будто дом затаился и смотрит, наблюдает.
Дима отнёсся к переезду с холодком:
— Я понимаю, когда ребёнку нужен свежий воздух. Но ребёнка пока нет. Ты понимаешь, что мы меняем всё ради гипотезы?
Остального он не сказал вслух — что менять, возможно, надо не адрес, а что-то ещё. Не сказал, потому что оба знали, как это прозвучит. Оба делали вид, что не знают.