— Мам.

— М?
— Прости меня.
— За что, Гош?
— За все. — Он смотрел в плед. — Ты приходила уставшая, а я думал, что ты злая. Ты молчала, а я думал, что ты меня не любишь. У тебя времени нет, ты целыми днями на работе — а я тебя по чуть-чуть продавал. За пирожки.
— Гоша...
— Нет, дай договорить. — Он поднял глаза. — Бабушка каждый раз, когда говорила про тебя, следила за моим лицом. Как будто проверяла, сработало или нет. Ты так не смотришь. Ты просто говоришь и уходишь мыть посуду.
Вера придвинулась. Положила руку ему на макушку. Он не отстранился — наоборот, вцепился в её рукав, как в пять лет.
— То, что ты сейчас сказал, — очень взрослое, — сказала она. — Взрослые годами до такого не доходят.
— Я не хочу быть взрослым, — буркнул он ей в плечо. — Я хочу, чтобы ты перестала работать до одиннадцати. Хоть иногда.
— Договорились. С понедельника.
— С пятницы.
— С четверга.
Он хмыкнул. Первый раз за все эти дни — по-настоящему.
Вера смотрела в тёмное окно и думала, что этот вечер она запомнит на всю жизнь. Не ссору. Не хлопки дверей. А вот это — тёплый бок сына, запах шампуня, суши на двоих и тяжёлое, выстуженное знание: человек, который называл себя семьёй, семьёй не был. А настоящая семья сидела рядом, в пледе и впервые за два года смотрел на неё без чужой тени между ними.
— Мам, а бабушка будет звонить?
— Наверное.
— Я трубку не возьму. — Он подбородком ткнул ей в плечо, как в детстве. — Это моё решение. Ты не виноватая, если что.
За окном с визгом проехала машина, потом громко засмеялись, заскулила собака. Обычный вечер. Обычный дом. Только теперь в нём жили двое, а не два одиночества, притворяющиеся, что они семья.