— Зайчик, он просто устал. У них там малыш, ночные кормления...

— А зачем тогда ты говорила, что он меня ждёт? Что каждый день про меня спрашивает?
— Так он и спрашивает!
— Баба. — Голос у Гоши дрогнул, но не сломался. — Ты обещала, что он меня заберет, если я приду. Что он скучает и ждет меня. Ты говорила, он не звонит, потому что мама запрещает. Я приехал. Он закрыл дверь. Куда ты меня послала?
— Гоша, ты не понимаешь, ты ребёнок, тебе мать всё наизнанку вывернула...
— Он на день рождения не позвонил. Не поздравил. Ни разу. Это мама не разрешала? Мама?
— Он занят был! Он работает! Он содержит семью!
— Какую семью, баба? — спросил Гоша тихо. — Новую, да? А я, получается, кто? Я ему никто.
Людмила Аркадьевна выпрямилась. И в глазах её на секунду проступило то, что два года пряталось под кружевными салфетками и пирожками: раздражение. Не жалость. Раздражение на ребёнка, который взял и всё просчитал.
— Тебя натравила она, — кивнула она на Веру. — Твоя мать. Она всё испортила. Теперь и тебя под себя подминает.
— Хватит, — сказал Гоша.
— Что?
— Хватит. Я больше не приду. Ни к тебе, ни к папе. И ты не приходи...
Они вышли. Людмила Аркадьевна осталась стоять в дверях — впервые без реплики, без броской, без обвинения. Вера не оборачивалась, но тишина за спиной держалась дольше, чем нужно, чтобы просто закрыть дверь.
...Дома Гоша съел суши — все роллы с креветками, свои и ещё половину ее. Сидел на диване в пледе, вымытый, с красными щеками. За окном все еще моросило.