Голос был чужой. Ровный, взрослый, натренированный чужой волей.

— Ты сейчас там? С кем ты?
— Баба сказала, папа всегда меня звал. Это ты мешала.
— Гоша, дождись меня, я еду. Никуда не уходи, слышишь?
— Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.
Сброс. Потом телефон замолчал совсем.
Она ехала через весь город и держала в голове маршрут: у Димы съёмная двушка в Митино, двадцать минут пешком от метро. Она ехала к человеку, который не купил сыну за два года ни одного носка. Но ужас был не в этом.
Ужас был в том, что бабушка всё знала. Адрес, график, то, что в пятницу вечером они дома без неё. Кто-то дал девятилетнему ребёнку наличку на такси или номер и сказал: там тебя ждут. Кто-то думал, как ей будет больнее.
Такси остановилось. Вера выбежала и увидела сына сразу — на лавочке у подъезда, в синей куртке, с рюкзаком у ног. Сидел, ссутулившись, лицом в колени. Плечи судорожно дергались...
Она опустилась перед ним на корточки, не заметив лужи. Всё воспоминания его детства упали в неё разом: как он во сне тянулся к ней в первые месяцы, как просил «мам, не уходи, пока я не усну», как в четыре года рисовал их всех держащимися за руки.
— Гошенька. Что случилось?
Он поднял лицо. Распухшее. Ресницы слиплись.
— Он меня не пустил, просто выгнал, мама, — сказал он. — Сказал, что не надо было приезжать. Что я мешаю. Там малыш спал. А женщина смотрела из окна, как я стою на улице. Мне так холодно, мам.
И всё. Он разревелся по-настоящему, по-детски, уткнувшись ей в плечо. Она держала его и не могла выдохнуть, потому что внутри кто-то всё повторял: он мог простудиться, он мог попасть под машину, он мог исчезнуть насовсем — а ты бы узнала об этом завтра из звонка бабушки.
— Поехали, — сказала она, когда он затих. — Поговорим. Последний раз.
Дверь открылась быстро. Слишком быстро — будто уже ждали. Людмила Аркадьевна в халате, руки вытерты полотенцем, лицо собранное.
— Ой, — сказала она. — А это кто у нас пришел? Настраивать ребенка против родной семьи? Да, Вера?
Гоша вошёл первым.
— Баба.
— Что, зайчик?
— Я был у папы. Он меня не впустил. Сказал, что я мешаю ему жить.
Пауза была короткая. Но Вера её увидела — как в лице старой женщины что-то щёлкнуло и пересобралось. Профессионально, почти мгновенно.