За живым мостом

Заоктябрило.

Ощущай
и пей эту жизнь,
как земляничный чай – с горчайшим послевкусием элексир.

Дед высокий, красивый. Ни у кого такого нет.

Во-первых, часть соседских девчонок и вовсе не знают своих дедов: так уж повелось, что мужчин и меньше, и умирают они раньше. А у других деды не такие: у кого нос картошкой, кто-то с красным пропитым лицом, пузатый, лысый или неопрятный.

Мой же всегда пахнет одеколоном, одет в чисто выстиранные бабушкой рубашки, худой, с тёмной макушкой и седыми височками – ну всем на зависть дед.

Ещё я чуть-чуть вышиваю. Больше, конечно, вдохновляюсь всякими красивостями из пинтереста, покупаю наборчики для вышивания, достаю красивую большую коробку с нитками, перебираю их и вздыхаю над своими сокровищами, как Кощей. А затем убираю всё в шкаф и иду запускать стиралку, варить на завтра суп и отвечать на тысячу сыновьих «почему, зачем, давай поиграем-почитаем-полепим».  

В этом же жизнь, да?

Туманное, сонное и меланхоличное утро. Хочется заварить душистый чай и остаться делать домашние дела. А ещё лучше поехать в лес за грибами или на болото за ядреными ягодами клюквы.

Но можется пока только идти на работу.

Странное дело: мои прабабки делали пропасть всего, чему я сейчас научусь, только приложив неимоверные усилия. Прясть, ткать, валять валенки – кто сейчас умеет?

Даже моя бабушка и мама не умеют вязать. Первая очень вздыхает по этому поводу: когда стала подрастать и могла бы научиться, старшие сёстры нарожали племянников, пришлось с ними сидеть. Не до того было, так и не успела освоить ни спицы, ни крючок.

Мама горестных чувств не испытывает: не умею – и что с того? Зачем это сейчас вообще нужно?
В моей идеальной картине мира вязание – это что-то женское, уютное и успокаивающее. Даже немного сакральное, соединяющее тебя с поколениями «до». А созданная своими руками вещь – в чём-то оберег, хранящий энергию мастера.

Во многом из-за этого я начала учиться вязанию. Процесс идёт туговато: времени мало, бытовых дел и работы много. Но я стараюсь не унывать и со скоростью улитки вяжу крючком третье изделие. Загадываю в новом году освоить спицы: вот тогда заживу!..

– Почему мост живой? – спрашиваю я у деда.

– Да по старинке. Раньше мост был деревянный. Едет кто по нему на телеге, он скрипит, пыхтит. Дышит будто. Вот поэтому живой.

Я смотрю на бетонные опоры моста и пытаюсь представить, как страшно было лошадкам идти по качающимся доскам. А если гололёд?..

Почему-то лошадок мне было жальче всего.

Все мы родом из детства. Самое яркое, кипучее и громкое родилось в нас, когда мы собирали скорлупки, выпавшие из ласточкиных гнёзд, или вприкуску с чаем грызли сваренный бабушкой сахар.

Живой мост появился ровно тогда же: это реальное место на карте, для всех ничем не примечательное. Для меня же он – часть мира, от которого я с каждым днём отдаляюсь всё дальше, но по которому тоскую всей душой.

Я пишу, чтобы не забыть его и девочку, которой когда-то была.

Буду здесь ради того, что действительно важно: для памяти и благодарности.