— Слышь, Егор, не ходи нынче в тайгу. Недобрый день, — глухо проговорил дед Трофим, постукивая костяшками по столу. — Ветер с севера, а он правду не любит. Да и луна нынче кривая, будто надломленная.

— Да куда ж мне не ходить, деда? — усмехнулся Егор, застёгивая тулуп. — У нас с мамкой припасы на исходе. Хоть зайца, хоть рябчика — всё в дом.
— В тайге не дом, — буркнул дед, не поднимая глаз. — Там свои законы. Не те, что в деревне пишут. Там слово «надо» не работает. Там работает «можно» да «нельзя». А нынче нельзя.
Егор только плечами повёл. Семнадцать лет — не ребёнок уже. Да и тайгу он знал не понаслышке: тропы, повадки, где зверь ложится, где вода под снегом прячется. Но в голосе деда была такая тяжесть, будто он не про ветер говорил, а про что-то большее, про то, что словами не ухватишь.

Деревня Ольховица стояла на самом краю тайги, будто цепляясь за землю последними корнями. За ней — только лес, бесконечный и равнодушный. Егор шёл по старой тропе, прислушиваясь к каждому шороху. Мороз стоял такой, что воздух звенел, как натянутая струна. Каждый выдох оседал инеем на воротнике, каждый шаг отдавался в груди колючим холодом.

Он давно ушёл от деревни, и теперь вокруг была не просто тишина — была глухота, в которой любой звук становился событием. Дятел где-то далеко стучал по стволу, и этот стук, тонкий и настойчивый, казался единственным доказательством, что мир ещё жив. Но солнце садилось быстро, как всегда в тайге, и небо наливалось фиолетовой мглой.

Егор понял, что до избушки не дойти, когда тень от деревьев стала гуще самой ночи. Он знал: в тайге сумерки — это уже почти темнота, а темнота — это враг. Надо было ставить ночлег, разводить костёр, пока ещё можно что-то разглядеть. Он нашёл небольшую поляну, укрытую с трёх сторон елями, и быстро собрал валежник. Огонь занялся неохотно, будто не хотел жить в этом ледяном воздухе, но Егор дул на угли, шептал что-то, уговаривал пламя, как уговаривают упрямого зверя.

Когда костёр разгорелся, стало чуть легче. В котелке забулькал суп, и запах горячей еды на мгновение вернул Егору ощущение дома. Но именно в этот момент он почувствовал: он здесь не один. Не просто лес дышал и скрипел — кто-то смотрел на него из темноты.

Егор обернулся резко, схватив ружьё. После яркого пламени костра тьма казалась непроглядной, плотной, будто её можно было потрогать рукой. Он всматривался, напрягая зрение, но видел только чёрные силуэты деревьев и редкие искры снежинок, пролетающих перед глазами.

«Снег упал», — подумал он, стараясь унять дрожь в пальцах. Но когда он снова сел у костра, ощущение чужого взгляда не ушло. Оно стало только острее, как лезвие, прижатое к горлу.

Второй шорох прозвучал отчётливо. Тихий рык, короткое фырканье — и Егор понял: это не ветка. Это зверь. И он совсем близко.

Парень замер, сжимая ружьё так, что побелели костяшки. Он знал таёжные законы: если зверь не нападает сразу, значит, он что-то проверяет. Может, оценивает силу. Может, ждёт, когда человек сломается и побежит. А бежать в тайге нельзя — там, где человек теряет голову, зверь обретает уверенность.

Егор медленно поднялся, не сводя глаз с темноты. Он чувствовал, как холод пробирается под одежду, как страх тянет вниз, к земле, но усилием воли заставлял себя стоять прямо.

— Кто там? — голос прозвучал хрипло, непривычно громко в звенящей тишине.

Ответом была тишина. Но она была живой, дышащей, полной скрытого движения.

Егор решил собрать ещё дров. В стороне лежала сухая сосёнка — её можно было подтащить к костру, чтобы огонь горел всю ночь. Он сделал несколько шагов, и в тот же миг острая боль пронзила лодыжку, словно раскалённый гвоздь вошёл в кость.

Капкан. Старый, ржавый, с тяжёлыми железными челюстями. Он щёлкнул, сомкнувшись на ноге, и Егор упал лицом в с
Показать полностью...