— Собирайся и уходи, — произнесла Галина Петровна. — И чтобы ноги твоей в моём доме больше не было.

Она сказала это тихо, но каждое слово прозвучало в сенях так отчётливо, будто тяжёлая щепка брякнула о пол. За окном лютовала метель. Снег валил боком, наглухо залепив ставни, и в непроглядной тьме пропали и улица, и соседние избы — вокруг стояла сплошная белая стена.

Лида стояла у порога с курткой в руках. Молния заела, пальцы плохо слушались. Она взглянула на мужа.

Михаил находился в комнате, возле печи. За пять лет брака Лида научилась угадывать его настроение по тому, как он молчит. Сейчас он молчал так, будто его здесь не было. Смотрел в сторону окна, на тёмное стекло, и не сделал ни шага.

— Миш, — позвала она.

Он не ответил.

Галина Петровна распахнула входную дверь. В дом ворвался ветер, сбил с полки моток ниток и рассыпал по полу сухие берёзовые листья, приготовленные на растопку.

— Вон, сказала! Не оборачивайся.

Лида вышла на крыльцо. Дверь захлопнулась у неё за спиной. Звук прокатился по улице, и ей на миг показалось, что так закрывают не дом — целую жизнь.

С собой — ни телефона, ни кошелька. Только жестяная коробка с документами, тонкая куртка да шерстяной платок, наброшенный прямо на голову. До посёлка путь неблизкий: сначала крайние дома леспромхоза, потом занесённый зимник и глухая тайга. В такую погоду даже местные нос из дома без острой нужды не высовывали.

Но вернуться было ещё страшнее.

Лида спустилась с крыльца и пошла наугад, держась за заборы. Ветер толкал её в спину, будто гнал прочь. Через несколько минут заборы кончились. Под ногами исчезла утоптанная дорога, начались сугробы. Она знала: если идти прямо, можно выйти к старой избушке лесника, где жил Семён Андреевич. Он давно не работал в лесничестве, но не уезжал: говорил, что лес не прощает, когда от него уходят по-английски.

Только Лида не знала, сколько до избушки. И хватит ли сил.

Метель стирала расстояния. Деревья возникали рядом и пропадали, словно кто-то зажигал и гасил их. Лида шла, пока ноги не начали подламываться. Потом упала. Снег набился под воротник, обжёг шею, а пальцы перестали гнуться.

Она подумала, что можно немного полежать. Лес ведь не обидится. Снег мягкий, почти тёплый. Стоит закрыть глаза — и шум утихнет.

Тут кто-то горячо дыхнул ей в лицо.

Лида с трудом разлепила веки. Над ней склонилась большая лохматая собака. На рыжей морде запеклась кровь, шерсть была в снегу. Пёс скулил и хватал её зубами за рукав.

— Буян… — прошептала Лида.

Она узнала его сразу. Щенком он прибился к их дому весной, когда Михаил ещё жил отдельно от матери. Лида отогрела его, выкормила. Потом Галина Петровна невзлюбила собаку за лай и шерсть в сенях. Год назад велела увезти подальше. Михаил отвёз Буяна к лесной делянке, сказал, что тот «сам как-нибудь приспособится». Лида потом долго носила еду к старой пилораме, пока пес не перестал приходить.

Теперь он тянул её за рукав, не давая снова упасть.

— Куда ты меня ведёшь? — сказала она, но пёс не ответил. Только потянул сильнее.

Лида поднялась. Буян шёл впереди и время от времени оглядывался. В лесу у каждого свой закон: не трать силы на крик, если рядом никто не услышит; не уходи от знакомого следа в пургу; не бросай того, кто упал. Этот последний закон Лида узнала не из книг.

Они шли долго. Потом впереди показался тусклый жёлтый квадрат. Изба Семёна Андреевича стояла на высоком месте, у старой просеки. Буян добежал до двери и залаял так, что голос сорвался на хрип.

Семён Андреевич открыл не сразу. Вышел в валенках, с фонарём, наброшенный на плечи тулуп.

— Вот ведь, — сказал он, увидев Лиду. — В такую погоду человек не гуляет.

Он поднял её и внёс в дом. Буян пролез следом, оставляя на половицах мокрые следы.

Семён растёр
Показать полностью...