Бушков, Чернавский и лето 1988-го

(мемуарный некролог)

Кажется, я начал понимать, зачем люди пишут мемуары.

Они их пишут из чувства противоречия. Когда равнодушное время стирает их молодость, как записи со школьной доски после урока.

Позавчера с утра меня догнали две новости. В клинике Лос-Анджелеса умер композитор Юрий Чернавский. В больнице Красноярска от последствий пневмонии - писатель Александр Бушков.

А для меня и тот, и другой - очкарики из 80-х. Вот Бушков, вот Чернавский.

80-е... Странное время. Рубежное для моей жизни десятилетие: старшие классы, армия и первые курсы мореходки и универа.

Если я и застал в своей жизни время свободы, то это было оно - конец 80-х.

Несколько лет, когда всеобщее желание быть счастливыми и свободными еще не перебродило во вседозволенность и мерзость 90-х. Когда глаза у людей горели не алчностью, а восторгом, журналисты в газетах и депутаты в телевизоре срывали покровы, литературные журналы били рекорды продаж, советские люди возвращались в семью цивилизованных народов, а будущее просто обязано было быть светло и прекрасно.

Плату за утраченные иллюзии с восторженных дураков сняли чуть позже.

Почему-то эти несколько лет я чем дальше, тем чаще вспоминаю.

Кассету с альбомом "Банановые острова" Юрия Чернавского и Владимира Матецкого я заслушал в лоскуты во Владивостоке, еще до армии, валяясь на кровати в общаге высшей мореходки на продуваемом всеми ветрами Эгершельде.

Странный альбом, не похожий ни на что, бывшее до него, и ни на что, бывшее после.

А мы плывём уже не день, не два
И вдруг – Банановые острова
На горизонте.
Здесь одни бананы,
Здесь их целый лес,
Здесь одни бананы,
Но их никто не ест...

или

"Я робот, я робот. Я сошел с ума. Я робот, я робот. Выключите меня".

Примерно в те же годы свои первые повести выпустил Александр Бушков. Повести назывались "Варяги без приглашения" и "Дождь над океаном".

Бушкова все помнят одним из популярнейших авторов боевиков, производителем супербестселлеров, которые реально читала вся страна, написавшем "Охоту на пиранью" и "Бешеную".

Но этим всем он стал потом, а тогда, в 80-х, Бушков в узких кругах фэнов считался восходящей звездой отечественной фантастики.

Человеком, который писал очень атмосферные и ни на что не похожие повести. Я почему-то еще тогда был уверен, что этот парень уж точно прогремит.

Прогремел, причем шумно.

Но совсем не в том качестве, как я ожидал.

И в этом как раз ничего удивительного - жизнь каждого из нас тогда изменилась до неузнаваемости.

Но это было потом. А тогда, в 80-е...

"Дождь над океаном" - повесть о неудавшемся контакте с инопланетным существом - начинается словами, которые сегодня вызывают у меня кривую грустную усмешку:

"3 вандемьера 2026 года.

Время — среднеевропейское. Вторая половина дня. И была Европа, и была золотая осень, именуемая по ту сторону океана индейским летом, и был солнечный день: день первый.

Фотограф тщательно готовил аппарат. Камера была старинного образца, из тех, что не начинены до предела автоматикой и электроникой — ее хозяин по праву считался незаурядным мастером и в работе полагался лишь на объектив да на то неопределимое словами, что несколько расплывчато именуется мастерством. Или талантом".

Просто я помню, как при первом прочтении заявленный 2026 год показался 18-летнему мне какой-то совсем уже недостижимой далью. Я на такую прорву лет и не замахивался. Максимум - подсчитал, сколько мне будет в 2000-м году, но это как ковыряние в носу, это все делали. Получилось - много.

Сегодня, за год до 26-го, я смотрю на того юного небитого дурака и думаю только: "Быстро-то как".

Дальше...

Дальше была армия, морская авиация, аэродром на Камчатке. И Бушков и Чернавский временно куда-то потерялись - не до них было. Но стоило мне дембильнуться...

Лето 1988 года во Владивостоке.

Мне 21.

В начале мая я выбыл из чеканных рядов Краснознаменного Тихоокеанского флота и улетел с Камчатки в Ташкент красивый сам собою - в дембельской бескозырке, с гюйсом, подшитым белым шелком, в парад