Записки с тёмной стороны

Бывает так, что когда ты ещё совсем маленький и тебе интересно куда-то полезть, что-то потрогать, попробовать, рядом есть большой, который лучше знает, как тебе лучше, что тебе должно быть интересно. Ты ещё только потянулся, а тебя уже развернули. Ещё только начал, а за тебя уже сделали.

Ты хотел посмотреть, как крутится колёсико, а тебе уже показывают, как правильно катать машинку, хотел попробовать забраться на диван, а тебя уже подняли и посадили... Большой другой, возможно, даже очень старается. И он, вероятно, уверен, что старается он ради твоего блага. Вот только в происходящем становится всё меньше места для твоего собственного движения, для твоего интереса.

Если подобное происходит слишком часто, постепенно твоё собственное «мне интересно» становится всё труднее почувствовать. Проще ждать, пока кто-то предложит, увлечёт, придумает... Но когда этот кто-то начинает слишком тобой руководить, хочется исчезнуть. Не объяснять, не спорить. Просто перестать участвовать. Будто тебя и не было вовсе.

Ты уже вырос, а между «я не знаю, чего хочу, вот бы кто-то выбрал за меня» и «лишь бы только мной никто не вздумал командовать» по-прежнему трудно, а то и вовсе невозможно найти так называемую золотую середину. Самому выбрать что-то бывает непросто. Чужое предложение может увлечь, но одновременно и пугает тем, что сейчас опять начнут всё решать за тебя, практически тебя поглотив.

И тогда очень важно, чтобы рядом появился кто-то, кому будет интересно замечать именно твой интерес. Даже если он пока едва различим и для тебя самого. Ты на чём-то задержал взгляд, к чему-то потянулся-повернулся, что-то захотел сказать или спросить, и есть кто-то, кто сможет поддержать это движение, оставив при этом тебе возможность самому обнаруживать, куда оно ведёт.

Постепенно вы вместе будете всё чаще задерживаться на том, куда ведёт твой импульс, давая тебе время рассмотреть, разобраться, замечая, хочется ли продолжать, пробовать что-то самому и обнаруживать, что другому в качестве поддержки нужно не делать за тебя, а лишь побыть рядом, пока у тебя получается медленно, неловко, по-своему.

Важно, чтобы рядом с этим другим можно было сказать: «Подожди, я ещё не закончил». Или: «Это мне неинтересно. Я не хочу». А может: «Мне бы сейчас другое...» И важно, чтобы у этих слов были последствия, чтобы другой действительно ждал, останавливался, оставляя тебе твоё право выбирать.

Из таких фрагментов у тебя постепенно будет появляться всё больше доверия к собственному интересу. Его станет всё легче замечать и поддерживать уже самостоятельно. Уже не обязательно будет ждать, пока тебя увлечёт чей-то импульс, можно будет следовать за своим, находя при необходимости компромисс с другими.

Рядом с другими будет становиться всё больше пространства для действий. Можно будет свободно присоединяться к их занятиям, предлагать своё, в чём-то не совпадая, а в чём-то и совпадая. Появится возможность свободно признавать, что тебе интересно вот это, а другому — другое, и при этом можно оставаться в отношениях, где никто не должен непременно отказаться о себя и своего интереса.

потянуться и отступить, захотеть приблизиться и тут же разозлиться на себя за это. И об этом тоже можно будет говорить. В том числе о недоверии к самой заботе. Она уже есть, а ты всё ещё ждёшь, когда за неё предъявят счёт, или когда выяснится, что тебя готовы терпеть лишь пока ты удобный, благодарный и не слишком многого хочешь. Такие ожидания не исчезают легко и быстро. Нужно время, чтобы новый опыт стал весомым в сравнении с прежним.

И по мере того, как становится возможным получать заботу сейчас, может яснее чувствоваться, насколько её не хватало прежде. И тогда возникают вопросы, почему раньше такого не было, почему приходилось справляться одному... Здесь бывает много горя. Приходится признавать, что потребность в других была, что хотелось на ручки, хотелось, чтобы пожалели, защитили, помогли справиться, что без этого было одиноко и страшно, а своей самостоятельностью пришлось за многое заплатить. Пока считаешь, что тебе ничего особенно и не требовалось, можно не чувствовать в полной мере, сколько всего не получил. И вдруг, оно всё становится ощутимым. И никакие отношения в настоящем, не могут отменить того, что где-то там и тогда было иначе. Но в терапевтических отношениях можно говорить об этой боли и получать поддержку там, где прежде оставался с ней один.

Разумеется, и в этих отношениях будут ограничения, несовпадения и разочарования. Терапевт может чего-то не понять, не так откликнуться, не дать того, чего очень хотелось. И прежняя боль может в такие моменты воспроизводиться. И тогда особенно важно, чтобы была возможность рассказать, что произошло с тобой сейчас, и встретить готовность другого услышать, разобраться, признать свою ошибку, если она была. Постепенно можно обнаруживать, что обида, злость и неудовлетворённость не обязательно заканчиваются разрывом, что о них можно свободно говорить и оставаться в отношениях.

И тогда со временем в том месте, где обычно хочется сказать себе «соберись», удастся задержаться. Заметить нужду в другом. Возможно, пока не решиться попросить или сделать движение навстречу и снова отступить. Но хотя бы не добавлять к этому привычного презрения к себе за то, что тебе нужен другой.

Если в детстве на твою потребность в близости отвечали раздражением, равнодушием, если осуждали, а то и наказывали за неё, со временем ты прекрасно усваиваешь навык ничего не просить. Сам справляешься, не мешаешь, не ждёшь, что кто-то поможет. Правда, нуждаться в другом от этого не перестаёшь. И с этой нуждой приходится учиться что-то делать, потому что хотеть того, чего раз за разом не получаешь, больно.

Можно, например, начать злиться на себя за эти желания«Ну, сколько можно, взрослый уже человек, какая ещё забота!» Или можно убеждать себя, что всё это не так-то тебе и нужно, что одному проще, что просить унизительно, и каждый раз, когда потянешься к кому-то, одёргивать себя. Можно манипулировать другими, или ждать внимания, заботы, близости, но тайно, так, чтобы это кто-то сам догадался, сам предложил, сам сделал, так, будто и не тебе, а ему это надо.

С этим можно прийти в терапию. Прийти, потому что тяжело и хочется эту тяжесть с кем-то разделить, а потом сидеть и рассказывать, что, в общем-то, всё нормально, что, наверное, устал просто, да и рассказывать особенно нечего, у людей бывают настоящие проблемы... Можно ещё говорить о погоде, судьбах близких, травить байки, обсуждать свой тип привязанности и что-то ещё на очень умном, приправленном сотней-другой терминов языке... Так-то ты можешь прекрасно знать, что с терапевтом можно поделиться тяжёлым. Загвоздка в том, что для того, чтобы поделиться, придётся самому хоть немного, но прочувствовать, как тебе плохо и как хочется, чтобы кто-то помог. А именно в этом месте давно стоит запрет. Нельзя признавать нужду в другом. Нельзя.

Близости хочется, но всё, с чем можно было бы прийти к другому, приходится прятать. Нужду в другом, боль, привязанность, надежду на заботу, на поддержку, на отклик... При этом та часть тебя, которая умеет собираться и справляться самостоятельно, может быть очень жестока с той, которая больше не может всё сама. Она хорошо помнит, каково это — нуждаться и не получать отклика, а потому изо всех сил пытается сделать так, чтобы больше так себя не чувствовать, даже если для этого приходится обращаться с собой примерно так же, как когда-то обращались другие, игнорируя нужду в другом, осуждая себя за неё, наказывая за неё.

В терапии, вероятно, какое-то время будет сохраняться довольно существенная дистанция. Какое-то время человек и рядом с терапевтом будет привычно справляться сам. Рассказывать о событиях, обсуждать других людей, говорить о погоде... Потому что это пока единственный легко доступный способ быть рядом с другим, не слишком рискуя обнаружить свою нужду. Если бы терапевт настойчиво пытался пойти глубже, интересовался бы переживаниями, обращал внимание на нужду, человек снова бы обнаружил себя в знакомой истории, где от него чего-то требуют, а такой, какой он сейчас есть, он не очень подходит. Поэтому какое-то время может казаться, что ничего особо не происходит.

Но постепенно будет происходить сокращение дистанции. Потому что сложно держаться поотдаль, если другой становится привычен, если он проявляет искренний интерес. Сближение может начинаться с мелочей. Например, с рассказа о тяжёлом, который тотчас чам и обесценишь. С возможности заметить, что одновременно хотелось поделиться, но стало стыдно, страшно, почему-то невозможно. Или например, с отсутствия таких рассказов, но с замечания, что к этому отсутствию относятся с уважением. Одного заверения, что в сессии можно быть собой, недостаточно. Нужно много раз обнаружить это на деле. В том, что тебя не торопят, пытаются понять, замечают, когда сделали больно, и готовы об этом говорить.

Постепенно можно начать чуть больше рассказывать о себе и замечать, что отклик другого тебе важен. Что его слова вспоминались посреди недели, что ждал встречи, хотел попросить, спросить, рассказать... И здесь может в какой-то момент даже стать страшно, потому что теперь есть человек, к которому привязываешься, от которого чего-то ждёшь и который, получается, может тебя ранить. Могут появиться эдакие качели:

Если обстоятельства ломают, неплохо бы к ним не присоединяться.

На днях под одним из постов увидела комментарий про жизнь, которая порой ломает и крушит без подготовки и без объяснений, при этом свои опоры воспринимаются сломанными костылями. И вот я сижу и думаю о том, что так же, и правда, бывает. И как будто тогда только и остаётся, что не доломать себя, встав заодно с обстоятельствами.

В кризисе, когда нагрузка превышает возможности справляться с ней при имеющейся поддержке, человек может регрессировать, теряя доступ к тому, что уже освоил. Например, ты умел, вроде как, выдерживать неопределённость, а теперь требуешь немедленного ответа. Или, например, мог обсуждать разногласия, а теперь замолкаешь, уползая в нору, или наоборот срываешься на других. Мог многое, а теперь хватает лишь на самое необходимое. И приходится пользоваться теми способами жить, которые ещё доступны, потому что именно они и позволяют выжить.

Вроде бы, логично в такой момент снизить нагрузку, искать поддержку, опираться на всё, на что получается. Да хоть на кровать. Она ведь буквально держит: можно лечь и отдать ей свой вес.

Но порой происходит обратное: чем меньше человек может, тем больше от себя требует. «Соберись, займись собой, работай больше...» Как будто достаточно сильное усилие вернёт прежние возможности. Так к существующей нагрузке (которая уже перегружает) добавляется ещё одна в виде необходимости соответствовать собственным представлениям о том, сколько ты должен выдерживать, как справляться, каким быть в своих же глазах.

Загвоздка в том, что такая вот требовательность к себе тоже может быть тем, на чём человек всю жизнь держался. Заставлял себя, справлялся, получал за это признание, сохранял отношения, добывал необходимые ресурсы... А опыта, что можно снизить требования и получить поддержку, почти нет. И тогда предложение поберечь себя переживается как предложение бросить вообще всё. А заодно и как осуждение: «Даже позаботиться о себе нормально не умеешь».

Перестать себя дополнительно перегружать слишком сложно, но нужно же к себе мягче. И что делать, непонятно.

Просто перестать себя заставлять действительно бывает почти невозможно. Нужно, чтобы появлялось ещё что-то, способное поддерживать. И чтобы постепенно накапливался опыт того, как этой поддержкой пользоваться.

Но даже когда поддержка есть, бывает ни разу не просто опереться. Ведь для этого приходится признать, что столько всего не можешь, не тянешь. Признать, что нужна помощь, что нужно снижать нагрузки. А ведь так хочется продолжать жить и если не получать прямо сейчас, то хоть надеяться получить позже всё то, ради чего себя и заставляешь. При этом признавать свои ограничения, трудно, ведь снижение требований к себе означает вполне конкретные потери. От чего-то желанного придётся отказаться, кто-то будет недоволен, в чьих-то глазах окажешься лентяем или лузером, собственное привычное восприятие себя рассыплется.

К тому же собственное «сейчас не могу» может ощущаться как «никогда больше не смогу». Ещё и «не могу это» мгновенно разворачивается до такого пугающего «не могу ничего». И ещё предстоит различить, что пока недоступно, что возможно иначе, а чего действительно уже не будет. И на это тоже нужны силы и поддержка.

Непросто выдерживать ещё и то, что сейчас можешь меньше, чем хочешь, чем привык, чем надо, чем от тебя ждут. Даже если очень постараешься.

Куда ни глянь — сплошные повышенные нагрузки, поэтому в кризисе поиск опор и способов ими пользоваться может надолго стать основной задачей. Хоть на ту же кровать опереться. И не требовать от себя немедленно встать и идти, пока тебе нужно, чтобы хоть что-то тебя держало. И с этими опорами учиться учитывать, сколько сил на самом деле есть, даже если этого очень мало по сравнению с тем, сколько хотелось бы.

У коллеги прочла прекрасное о работе с пограничными пациентами, а в конце традиционный вопрос о трудностях в работе. Поскольку у меня сейчас временной ресурс занят очередным переездом, и на совсем спонтанные тексты меня не хватает, перенесу ответ и сюда. И чуть больше разверну.

В работе в самом начале мне сложно телесно. Пока нет какого-то достаточного знакомства, я не могу в достаточной степени символизировать аффекты, у меня пока недостаточно слов, которые подходят именно с этим клиентом, непонятно пока, что с чем связано, и я ощущаю себя, как на качелях, прям, физически. Поясница устаёт от постоянного поиска дистанции телом. И вообще, я вся устаю. С некоторыми на первых порах настолько, что я реально меняю футболку спустя час, потому что она вся пропиталась потом.

Сложно бывает в самом начале работы с границами сеттинга. Те самые договорённости про один день, одно время, оплату пропусков, оплату, в принципе. Долго невозможно договориться. Настолько, что сеттинг становится главной темой каждой сессии. Я становлюсь в глазах человека насильником. Самым ужасным и жестоким в мире. Метафоры, описывающие издевательства, сыпятся, как из рога изобилия.

В первые месяцы в мой адрес звучит очень много критики. Я и то не так, и это не то, и вообще... При этом одно противоречит другому, но обратить внимание на это сложно. И всё это недовольство сочетается с планами клиента на то, чтобы работать в тандеме со мной долгие и долгие годы (желательно даже умереть в один день). Если на этом этапе возвращать человеку какую-то часть, например, в виде сообщений о том, что я пугаюсь или теряюсь под лавиной сообщений о своей «нетаковости», а потому перестаю быть способна дать то необходимое, в чём есть нужда, толку будет мало. Приходится очень большой объём полярных аффектов перерабатывать внутри себя.

Отсутствие ресурсов. У человека хронически нет сил, вечная измотанность. Отсутствует навык опереться на то, что реально есть. При этом любой ресурс, если он не способен изменить всю жизнь мгновенно, обесценивается. Как обесцениваются любые достижения, а вместе с ними и вложения, проделанный путь... Меня, как поддержку, тоже воспринимать невозможно. (А как опираться на того, кто видится монстром во плоти?)

Отношения с другими, которые истощают. (Я не берусь работать с теми, у кого партнёры реально опасны. Не представляю, как коллеги могут. Но и без таких крайностей сложно). При этом именно тема отношений становится часто центральной. При этом тема эта разворачивается на фоне безапелляционности суждений и отсутствия не просто навыка, а и желания интересоваться собой. «Ты, они, он, она... Меня, мне, со мной...» И почти никакого «я». Вся амбивалентность достаётся мне, приходится возвращать по крошечке. Ни разу не просто.

Но это так прекрасно, когда постепенно происходят изменения. Так красиво. Если не случается обрыв. Обрывы долго потом со своей стороны доваривать приходится. Особенно такие, которые спустя пару лет и больше. Только-только пошло-поехало, и вот оборвано. Сложно.

Я отслеживаю свой рост в том числе по изменению собственной ёмкости, по тому, сколько таких людей могу одновременно взять в работу.