В документах не были вписаны его дети, и вот уже второй год семья не может получить положенные выплаты за гибель.

Второй год. Человек погиб.
А семья второй год ходит по кабинетам и доказывает, что имеет право на память о нём, выраженную хотя бы в бумаге.

Будем тоже разбираться.


Я много раз видел смерть.
Видел, как уходят ребята, с которыми ещё утром пил чай.
Каждый раз думал: самое страшное — это там.

Но нет. Самое страшное — здесь, когда война заканчивается для человека, а для его семьи не заканчивается никогда.
Когда после похоронки начинается совсем другая война: с тишиной в трубке, с закрытыми клубами и размытыми дорогами, по которым не проехать к могиле собственного сына.

Вот это и есть та боль, о которой я сегодня говорю.
Она не громкая.
Она тихая, канцелярская, бытовая.
Но именно она и не отпускает.

Я прошу прощения, если получилось сбивчиво. Резко. Просто накопилось.

Все обращения, которые прозвучали в этот день, я принимаю как председатель ветеранской организации — в рамках своей общественной деятельности.
Они будут оформлены официально и направлены в установленном порядке.


Готов к любой критике и открытому разговору, в том числе публичному.
Если кто-то считает, что я не прав, — давайте обсуждать по фактам и по документам.
По каждому пункту этого поста у меня есть видео, обращения и свидетели.

Очень эмоционально.
Болит прямо жутко голова.
Сейчас немножко поработаю и буду отдыхать.

Берегите своих. И если у кого-то рядом такая же тишина — не молчите, пишите.

Всем хорошего вечера. До завтра.

Честь имею🫡