их своею мыслью. Сконцентрируйся, попробуй их изменить на лучшее видение.

— Какое, например?

— Ты сфантазируй сам, Владимир.

— Ну, сфантазировать смогу. Один, к примеру, красный лепесток пусть будет у ромашки этой, другой останется как есть, так чередуются, по-моему, так лучше, веселее будет.

И вдруг Анастасия замерла. Внимательно стала смотреть на белую ромашку. И, понимаете, она, ромашка, тихонько, медленно, но прямо на глазах сменила лепестков своих цвета. Они чередоваться стали — красный, белый, снова красный. Сначала красные едва заметны были, потом сильнее покраснели, все ярче красный цвет их получался, и, наконец, они пылать, словно светиться красным цветом стали.

— Вот видишь, как произошло, придумал ты, а я всё мыслью сотворила.

— И что же, люди все так делать могут?

— Да! И делают. Но материал используют при этом, сначала омертвляя материал, а мёртвое лишь разлагаться может. Так человечество веками бьётся, чтобы своих творений разложенье приостановить, так гнили мысль людская всё больше отдаётся, и некогда подумать человеку, что истинным творением зовётся.

Всему сначала мысль предшествует, потом со временем её и воплощают в материю или обустройство общества меняют. Но лучшее иль худшее творят — не сразу понимают.

Вот ты ромашки лепестков цвет захотел сменить. Я мыслью его сменила, ромашка подчинилась мысли человека, теперь внимательно смотри, ты лучшее помыслил? Совершеннее того, что было?

— По-моему, повеселее стало, попестрее.

— Но почему без восхищенья говоришь ты о Творении новом?

— Не знаю, может, ещё чего-то не хватает, цветов каких-то, я пока не знаю.

— Цвета друг с другом в противоречия вошли, полутона нежнейшие за пестротой поблекли. Спокойных нежных чувств не вызвать пестроте кричащей.

— Ну, ладно, попробуй всё вернуть обратно.

— Не я, обратно измениться сама ромашка сможет. Цвет красный опадёт. Ведь мы её не убили, она живая. Природа всё сама в гармонию вернёт.

— Так что же, по-твоему, Анастасия, мужчины все вандалы несмышлёные, а женщины — творцы?

— Мужчины все и женщины едины, начала в каждом два сливаются в одно. И в творчестве своём они неразделимы, для них обоих земное существует бытиё.

— Но как же так? Совсем неясно. Вот я, к примеру, я — только мужчина.

— А из чего ты состоишь, Владимир? Плоть женщины и плоть мужчины в единое слились, в тебе объединились, и дух двоих в единый слился дух.

— А для чего ж тогда твердят, трактаты пишут, что женщина, а что мужчина есть и кто из них сильнее, кто главнее?

— Подумай сам, кто хочет и с какою целью твою осознанность, твоё сознание, что изначально всем Создатель дал, догматом заменить своим?

— А вдруг кому-то больше дал Создатель и он, учитель, стремится поделиться мудростью своей со всеми?

— У каждого росточка на Земле, у семени берёзки, кедра и цветка есть информация Создателя сполна.

Так как же мысль тебе прийти смогла, что Высшему Творению своему Создатель мог помыслить недодать чего-то? Что может быть обидней для Отца подобного упрёка?»

(кн. 3, гл. Воссоздайте Шамбалу)