Я привезла из города грудную дочку, и сорок лет вся улица гадала, от кого я её нагуляла. Правду привезла незнакомка из Новосибирска.

Автобус высадил меня у поворота на Устьево в начале сентября, и до деревни я шла пешком, через поле, по жнивью.

Несла дочку на руках, в одеяле, перевязанном лентой. В другой руке сумка: пелёнки, бутылочки, банка смеси, которую в городе достала через знакомую. Дочке было три месяца. Она спала всю дорогу, а на подходе к деревне проснулась и заплакала.

У колодца стояла Зинаида Кротова с вёдрами. Увидела меня. Поставила вёдра на землю.

— Нинка? Ты, что ли?

— Я.

Зинаида подошла поближе. Заглянула в одеяло.

— Это чьё?

— Моё.

Зинаида посмотрела на меня. На дочку. Опять на меня. Я видела, как она считает. Уехала я в октябре прошлого года. Вернулась в сентябре. Одиннадцать месяцев.

— Твоё, значит, — сказала она. И подняла вёдра.

К вечеру об этом знало всё Устьево.

Мне тогда было тридцать два года.

Замуж я вышла в двадцать шесть, за Виктора Горшкова, шофёра с автобазы. Хороший был, весёлый, на гармошке играл. Шесть лет мы прожили вместе, и шесть лет у нас не было детей.

Сначала ждали. Потом ездили в райцентр, к врачам. Потом в Иваново, в областную. В восемьдесят втором мне сделали операцию. После операции врач, пожилая, усталая, сказала мне в коридоре, не глядя в глаза:

— Детей у вас, Нина Ивановна, не будет. Никогда. Простите.

Я вернулась домой и сказала Виктору. Он долго молчал. Потом обнял меня и сказал: «Ничего, Нинок. Проживём».

Прожили ещё три года. А в восемьдесят пятом, весной, Виктор уехал в Ярославль, на заработки. Через месяц прислал письмо. Короткое. Что встретил там женщину, что она ждёт ребёнка, что он не вернётся. Что прости.

Я не простила. Но и не плакала при людях. Мама не велела.

А у колодца потом рассказывали, что Витька Горшков сказал на прощание мужикам у гаража: «Пустая она. Какая с пустой жизнь».

Пустая. Это слово я носила потом много лет.

Фельдшер наш, Иван Ильич, единственный в деревне знал, что со мной. Он меня и в райцентр отправлял, и выписки мои читал. Встретил меня однажды у медпункта, когда Виктор уже уехал.

— Нина. Ты как?

— Живу, Иван Ильич.

— Ты не слушай их, — сказал он. — Мало ли кто что у колодца.

Меня тогда жалели. Вся деревня. А жалость в деревне хуже злобы. От злобы можно отбиться. А от жалости только спрятаться.

Осенью восемьдесят пятого я уехала. В Иваново, к маминой сестре, тёте Шуре. Сказала в деревне, что еду лечиться. Что есть в области профессор, который берётся.

Лечиться я не ехала.

Я поехала за ребёнком.

Мама знала. Только мама. Я ей сказала в сентябре, на кухне, ночью. Она выслушала, долго молчала. Потом сказала:

— Езжай. Только привези.