Татьяна принесла соседу-имениннику пирог, но когда дверь приоткрылась, она выронила тарелку от увиденного.

Старик не выдержал одиночества в свой 75-й день рождения, и уже сидел на подоконнике у распахнутого окна.
Татьяна уже полчаса стояла на лестничной клетке, не решаясь нажать на звонок сорок второй квартиры. В руках она сжимала тарелку с еще теплым домашним пирогом, заботливо укутанную в чистое полотенце. Её сосед, Семен Петрович, не показывался во дворе уже три дня. Обычно он ровно в девять утра выходил за свежим батоном, а по вечерам сидел на лавочке, подставив лицо солнцу. Но последние дни его почтовый ящик пух от неоплаченных квитанций, а в окнах не горел свет даже в сумерки. Татьяна знала — сегодня у Петровича юбилей, семьдесят пять лет, но за весь день к подъезду не подъехала ни одна машина, и никто из родственников так и не пришел поздравить старика.
Наконец она решилась и тихо постучала. К её удивлению, дверь оказалась незапертой — она поддалась вперед, открывая вид на темную прихожую. Татьяна осторожно заглянула внутрь, ожидая услышать звук работающего телевизора или хотя бы шум воды, но в квартире стояла тяжелая, мертвая тишина.
— Петрович, вы дома? Это я, соседка... Пирога вот принесла, имениннику положено! — негромко позвала она, проходя по длинному коридору, пахнущему старым одеколоном и сквозняком.
Она замерла в дверях гостиной. Дед Семен сидел на подоконнике настежь распахнутого окна, глядя куда-то в пустоту вечернего двора. На нем был его единственный парадный костюм, идеально отглаженный, но висящий на исхудавших плечах как на вешалке. У его ног лежала огромная коробка в дорогой упаковочной бумаге, перевязанная пышным бантом. К ней была приклеена открытка: «Пап, с юбилеем! Совсем завалили делами в офисе, не вырваться. Курьер привезет подарок, надеюсь, понравится. Твой сын».
Татьяна похолодела, заметив, что старик даже не обернулся на её голос, а его пальцы, судорожно сжимавшие раму, медленно разжались. Эта яркая коробка, присланная сыном вместо себя, стала для него последним подтверждением абсолютной ненужности. Татьяна увидела, как плечи Семена Петровича мелко задрожали, он закрыл глаза и начал медленно заваливаться назад, в черноту пятого этажа.
В эту же секунду снизу, прямо из-под окон, кто-то во дворе отчаянно и громко закричал.
Тарелка с пирогом полетела на пол, разлетевшись белыми осколками по паркету. Татьяна бросилась к окну — не думая, не чувствуя собственного тела, — и вцепилась в пиджак Семёна Петровича обеими руками. Ткань затрещала, но выдержала. Старик завис — одной половиной тела уже за окном, ноги ещё цеплялись за подоконник. Его глаза были закрыты, лицо — мокрое от слёз, которые он, видимо, ронял в тишине, пока сидел здесь один, в своём парадном костюме, перед нераспакованным подарком.
— Петрович! — закричала Татьяна так, что у неё сорвался голос. — Семён Петрович, держитесь за меня!
Он не отвечал. Его тело было тяжёлым и безвольным, как мешок с песком, и Татьяна чувствовала, что её ноги скользят по паркету — она не удержит его долго. Ей было пятьдесят три года, она была невысокой полной женщиной с больными коленями и одышкой, поднимавшейся на пятый этаж по три минуты. Но сейчас что-то включилось в ней — что-то древнее, животное, то, что сильнее возраста и болезней.
Она упёрлась бедром в подоконник и рванула на себя. Семён Петрович качнулся, застонал и медленно повалился назад — в комнату, на Татьяну, на пол. Они упали вместе, неловко, больно — его локоть ударил её по рёбрам, она затылком приложилась о ножку стула. Но они были внутри. Оба на полу, живые.
Снизу продолжали кричать — кто-то из соседей, видимо, увидел силуэт в окне. Потом хлопнула дверь подъезда... читать далее..