Полковник решил проучить новую сотрудницу — но он не знал, чья она дочь!
Металлический засов лязгнул так, что у Инны заныли зубы. Дверь захлопнулась, отрезая полоску тусклого света из коридора.
— Бросьте её к рецидивистам! — смеялся начальник колонии полковник Майоров там, за толстой сталью. Его грузные шаги становились все тише. — Пусть посидит со своими подопечными до утра. К завтраку вся дурь из башки вылетит!
Инна прислонилась спиной к шершавой, выкрашенной масляной краской стене. Воздух в камере номер восемь был тяжелым. Пахло кислым хлебом, грязными вещами и крепким табаком, который въелся даже в бетон. Единственная лампа под потолком гудела, как растревоженный улей.
На двухъярусных железных койках зашевелились тени.
— Смотри-ка, мужики, начальство нам сиделку прислало, — хрипло протянул щуплый мужчина с верхнего яруса, свешивая татуированные руки. — Чего дрожишь, гражданка начальница?
Инна выпрямилась. Форменная рубашка липла к лопаткам от пота. Рацию и газовый баллончик у нее забрали еще на вахте, когда Майоров решил наказать новую сотрудницу за то, что она отказалась закрывать глаза на воровство продуктов с кухни.
— Сидеть на местах, — ровным, хорошо поставленным голосом сказала она.
С нижней койки у окна медленно поднялась высокая фигура. Мужчина лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой и глубокими складками у плотно сжатых губ. На нем была стандартная черная роба, но носил он её так, будто это не казенная тряпка, а его собственная броня.
— Заткнись, Сиплый, — бросил он негромко, но щуплый мгновенно втянулся обратно на свою полку.
Мужчина подошел ближе. Его глаза, выцветшие, внимательные, ощупывали Инну, пытаясь найти подвох. Степан Коршунов. Неформальный лидер этого блока. Тот самый человек, ради которого она поменяла фамилию, переехала в этот стылый северный поселок и надела ненавистную форму.
— Майоров просто так своих людей в клетку не кидает, — произнес Степан. Голос у него был надтреснутый, с легкой хрипотцой. — Чего ты ему сделала?
Инна выдержала его взгляд. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках, но руки она держала свободно, как учил когда-то отец: «Никогда не сжимай кулаки заранее — врагу видно, что ты боишься».
— Не понравилось ему, что я считать умею, — ответила она. — На кухне за неделю списали триста килограммов крупы, а в котле её и ста не было. Я написала рапорт.
Сиплый присвистнул сверху:
— Гля, какая правильная! Из академии, что ли, прямо?
— Я сказал — заткнись, — не оборачиваясь, повторил Коршунов.
Сиплый смолк. На нижней койке у двери кто-то закашлялся — тяжело, влажно, по-стариковски. Инна машинально скользнула взглядом туда: худой мужчина под серым одеялом, лицо желтое, как старая бумага. Туберкулезник. В блоке для рецидивистов держат туберкулезника. Ещё один штрих к портрету полковника Майорова.
— Рапорт, значит, — Степан усмехнулся уголком рта, без веселья. — И куда ты его понесла, рапорт-то? Майорову на стол?
— В прокуратуру. По надзору...читать продолжение