Я родился в стране, в которой был Ленинград.
Я мечтал об этом городе. Не любил — именно мечтал, как мечтают о недосягаемом. Хотел прикоснуться к этим перилам, к этому граниту, к желтизне правительственных зданий, которую ни с чем не спутаешь. Хотел увидеть Пискарёвку. В детстве я, правда, почти каждый вечер думал о них — о женщинах, о детях. Больше о детях, я ведь сам был ребёнком. О детях, умерших от голода в городе, который не сдался.
А потом этот город стал Петербургом. Вернее, Санкт-Петербургом. Мне до сих пор непривычно. Я по-прежнему говорю «Ленинград» — и язык не спотыкается.
Но он же Петербург. Это город, построенный не для того, чтобы в нём жили. В нём брали. В нём выжимали. В нём жалили. Это город величия и город унижения одновременно. Город, в котором Империя показывает своё превосходство над подданными. Город, устроенный так, чтобы каждый — почти каждый — мог почувствовать себя выше другого. Или ниже другого. И только один человек в этом городе был всегда выше всех. Император. Государь.
А ещё тот, в честь кого город назван. Пётр. Это его город, его творение. Его желтизна, его здания, его гранит, его Нева, зажатая в камень. И его «Санкт» — тоже его.
Я приезжаю сюда и каждый раз ловлю себя на том, что иду по нему, как по чужому дворцу: тихо, не поднимая глаз выше карниза. И каждый раз на Пискарёвке у меня перехватывает горло — потому что там лежит тот самый Ленинград, о котором я думал в детстве перед сном.
Для меня он всегда будет Ленинградом. Городом детей, которые не дожили.
Но для России — пусть он остаётся Петербургом. Городом Петра, городом власти, городом, в котором страна научилась быть Империей.
Очень прошу: пусть остаётся.
Я мечтал об этом городе. Не любил — именно мечтал, как мечтают о недосягаемом. Хотел прикоснуться к этим перилам, к этому граниту, к желтизне правительственных зданий, которую ни с чем не спутаешь. Хотел увидеть Пискарёвку. В детстве я, правда, почти каждый вечер думал о них — о женщинах, о детях. Больше о детях, я ведь сам был ребёнком. О детях, умерших от голода в городе, который не сдался.
А потом этот город стал Петербургом. Вернее, Санкт-Петербургом. Мне до сих пор непривычно. Я по-прежнему говорю «Ленинград» — и язык не спотыкается.
Но он же Петербург. Это город, построенный не для того, чтобы в нём жили. В нём брали. В нём выжимали. В нём жалили. Это город величия и город унижения одновременно. Город, в котором Империя показывает своё превосходство над подданными. Город, устроенный так, чтобы каждый — почти каждый — мог почувствовать себя выше другого. Или ниже другого. И только один человек в этом городе был всегда выше всех. Император. Государь.
А ещё тот, в честь кого город назван. Пётр. Это его город, его творение. Его желтизна, его здания, его гранит, его Нева, зажатая в камень. И его «Санкт» — тоже его.
Я приезжаю сюда и каждый раз ловлю себя на том, что иду по нему, как по чужому дворцу: тихо, не поднимая глаз выше карниза. И каждый раз на Пискарёвке у меня перехватывает горло — потому что там лежит тот самый Ленинград, о котором я думал в детстве перед сном.
Для меня он всегда будет Ленинградом. Городом детей, которые не дожили.
Но для России — пусть он остаётся Петербургом. Городом Петра, городом власти, городом, в котором страна научилась быть Империей.
Очень прошу: пусть остаётся.
