Управдом, Семёныч, долго искал ключ, нашёл не тот, потом нашёл тот.…
Управдом, Семёныч, долго искал ключ, нашёл не тот, потом нашёл тот. Спросил, что Геннадий потерял в подвале. Геннадий сказал. Семёныч посмотрел на него, как смотрят на человека, которому лучше не перечить, и ключ дал.
Дверь открылась с усилием, пахнуло сырым бетоном, старым деревом и чем-то ещё. Геннадий включил фонарик и шагнул внутрь.
Подвал был длинный и низкий.
Геннадий шёл медленно, светил под трубы, за старые ящики, вдоль стены. Луч фонарика выхватывал то ржавый велосипед без колеса, то стопку досок, то чью-то брошенную раскладушку с продавленным боком. Пахло сыростью и известью. Где-то капало, редко и равномерно, как часы.
– Васька, – сказал Геннадий.
Тихо сказал. Не позвал, а скорее проверил, как проверяют темноту, прежде чем в неё войти.
Никто не отозвался.
Он прошёл дальше, мимо щитка с проводами, мимо старых батарей, сложенных вдоль стены. Луч фонарика двигался медленно. Геннадий не торопился. За пять месяцев он научился не торопиться там, где торопиться бесполезно.
– Васька.
Снова тишина. Только капает где-то. Только гудят трубы над головой, тёплые, покрытые пылью.
Он дошёл до дальней стены и остановился. Посветил в угол. Там были ящики, три или четыре, составленные один на другой, и между ними и стеной было тёмное пространство, узкое, как щель. Геннадий присел. Посветил туда.
Два глаза отразили свет.
Он не двинулся. Просто смотрел. Сердце сделало что-то странное, не громкое, но ощутимое, как будто пропустило шаг и потом нагнало.
– Васька, – сказал он. Совсем тихо.
Глаза не исчезли. Но и кот не вышел. Сидел в щели между ящиками и стеной и смотрел на свет фонарика. Геннадий опустил луч чуть в сторону, чтобы не слепить. Потом сел на пол. Прямо на бетон, не думая об одежде, не думая ни о чём.
Просто сел. И стал ждать.
Он не знал, сколько времени прошло.
Было холодно. Бетон тянул тепло через куртку быстро и равномерно. Геннадий не шевелился. Фонарик держал в стороне, чтобы в щели было не совсем темно, но и не в глаза. Иногда негромко говорил. Не звал, не уговаривал. Просто говорил, как говорят, когда нужно чтобы голос был рядом.
– Холодно тут у тебя, – сказал он. – Пять месяцев. Я и не думал, что ты здесь.
Из щели не было ни звука.
– Я везде ходил. На Строителей ездил, ночью. Там гаражи, ты не знаешь. Блокнот исписал весь.
Капало где-то в темноте. Трубы гудели.
– Дома миска стоит. Я её не убрал.
Он услышал шорох раньше, чем увидел движение. Кот вышел из щели медленно. Не прямо к Геннадию, а сначала в сторону, вдоль ящиков, понюхал воздух, остановился. Геннадий не двигался. Смотрел. Кот был худой. Бок облезлый, где-то шерсть не отросла. На одной стороне мордочки усы короче. На левой.
Это он.
Дверь открылась с усилием, пахнуло сырым бетоном, старым деревом и чем-то ещё. Геннадий включил фонарик и шагнул внутрь.
Подвал был длинный и низкий.
Геннадий шёл медленно, светил под трубы, за старые ящики, вдоль стены. Луч фонарика выхватывал то ржавый велосипед без колеса, то стопку досок, то чью-то брошенную раскладушку с продавленным боком. Пахло сыростью и известью. Где-то капало, редко и равномерно, как часы.
– Васька, – сказал Геннадий.
Тихо сказал. Не позвал, а скорее проверил, как проверяют темноту, прежде чем в неё войти.
Никто не отозвался.
Он прошёл дальше, мимо щитка с проводами, мимо старых батарей, сложенных вдоль стены. Луч фонарика двигался медленно. Геннадий не торопился. За пять месяцев он научился не торопиться там, где торопиться бесполезно.
– Васька.
Снова тишина. Только капает где-то. Только гудят трубы над головой, тёплые, покрытые пылью.
Он дошёл до дальней стены и остановился. Посветил в угол. Там были ящики, три или четыре, составленные один на другой, и между ними и стеной было тёмное пространство, узкое, как щель. Геннадий присел. Посветил туда.
Два глаза отразили свет.
Он не двинулся. Просто смотрел. Сердце сделало что-то странное, не громкое, но ощутимое, как будто пропустило шаг и потом нагнало.
– Васька, – сказал он. Совсем тихо.
Глаза не исчезли. Но и кот не вышел. Сидел в щели между ящиками и стеной и смотрел на свет фонарика. Геннадий опустил луч чуть в сторону, чтобы не слепить. Потом сел на пол. Прямо на бетон, не думая об одежде, не думая ни о чём.
Просто сел. И стал ждать.
Он не знал, сколько времени прошло.
Было холодно. Бетон тянул тепло через куртку быстро и равномерно. Геннадий не шевелился. Фонарик держал в стороне, чтобы в щели было не совсем темно, но и не в глаза. Иногда негромко говорил. Не звал, не уговаривал. Просто говорил, как говорят, когда нужно чтобы голос был рядом.
– Холодно тут у тебя, – сказал он. – Пять месяцев. Я и не думал, что ты здесь.
Из щели не было ни звука.
– Я везде ходил. На Строителей ездил, ночью. Там гаражи, ты не знаешь. Блокнот исписал весь.
Капало где-то в темноте. Трубы гудели.
– Дома миска стоит. Я её не убрал.
Он услышал шорох раньше, чем увидел движение. Кот вышел из щели медленно. Не прямо к Геннадию, а сначала в сторону, вдоль ящиков, понюхал воздух, остановился. Геннадий не двигался. Смотрел. Кот был худой. Бок облезлый, где-то шерсть не отросла. На одной стороне мордочки усы короче. На левой.
Это он.