Пока я в алтаре протирал чашу и наводил положенный порядок после службы, часть прихожан, дожидаясь меня на чаепитие, уселись на лавочку и стали степенно разговаривать. Сначала совсем тихо, чуть ли не шёпотом, но в процессе разошлись и общались уже в полный голос, сделав меня невидимым слушателем своей беседы.

— …Она покоя себе не знала, — говорила Надежда Викторовна, которую я тут же узнал по голосу, — в любую свободную минуту находила себе занятие: что-то постоянно стирала, гладила — трудилась не покладая рук.

Начало было упущено, но в разговоре она настолько искренне и беспощадно кого-то хвалила, что я даже начал жалеть, что упустил самую главную личностную суть беседы.

— Вышивала же ещё, — продолжала казначей. — Каждая кофточка — произведение искусства. — На этих словах она, по всей видимости, изобразила на кусочке ткани своей одежды какой-то замысловатый узор для лучшего восприятия.

Прочие собеседники, представив весь масштаб услышанной трагедии, согласно разошлись волной одобрительных отзывов. В результате шум в храме стал совсем громовым и даже неприличным. Ситуацию, как всегда, спас наш незаменимый староста:

— На себе лучше не показывай, — сказал он твёрдо, тактично намекая, что разговаривать в храме запрещено.

Честное общество тут же признало свою оплошность и удалилось продолжать беседу в тесную трапезную.
Мне же, в свою очередь, подумалось, что хорошо бы так научиться — изобразив на себе особый профессиональный жест какого-то мастера, тут же перенимать его бесценные способности.

Пока же у меня прекрасно получается с наполовину замытой чашей, развесив уши, застывать в безделии под разговоры о великих тружениках, и то я это понял не сразу, а только после того, как перекрестился.

чрзв[НЕ]важно в VK | TG | MAX