Эпизод, включение в роман - под вопросом.
Технично, но тупо. Пример глупости кто делает тату (неэкологично как минимум наживаться на чужих психических болезнях) и кто заказывает тату - ещё хуже. Тату - ваще не круто, обычное самотавро нарциссической личности с суицидальными наклонностями, а если копать глубже то онтологически - обезображивание Образа Божия.
( попалось на глаза по родственному тегу #киберпанк )
мешательство Архива
В динамике торгового блока прозвучал ровный голос хранителей. Карточка лота изменилась на глазах у зала: экспонат № 4471-Ф переименован из «Плафон Парижской оперы (французская школа)» в «Плафон Парижской оперы (Марк Шагал, уроженец Лиозно; Парижская школа)».
Егор прочитал новую строку. И тут впервые за вечер случилось то, чего зал не ждал: он сел — не красиво, как садился, а тяжело, как садятся, когда подгибаются колени, — и долго молчал. Потом спросил, уже без манеры, глухо:
— Почему никто раньше не сказал мне?
— Говорили, — сказал Алесь. — Только не в твоём присутствии. Ты не слушаешь — ты выступаешь, а выступающих не поправляют, их ждут до конца и аплодируют вежливо. У нас в секторе за это не аплодируют. За это сверяют с картотекой.
Егор взял с прилавка свободную бумагу и — впервые за вечер не для жеста — начал писать. Список. Названия, которые Алесь произнёс за вечер, имена, города. Внизу он поставил вопрос: «сколько ещё я не знаю?» — и не знал, что этот вопрос когда-нибудь станет названием целого раздела в Архиве.
Финал сцены
Алесь уже стоял у двери. Он был давно старым человеком и знал, что разговор на этом не закончится — Егор не заканчивал разговоров, он их бросал и начинал с нового угла, и завтра придёт с новой манерой, выглаженной за ночь. Но сегодня — впервые — манера не сработала: потому что братья читают не манеру.
— Егор, — сказал он. — Спор был не о Шагале. Шагал — имя, за которым удобно прятать спор о том, кого считать человеком. Ты считал южан обезьянами и не-людьми, белорусов тоже не-создателями а простыми колхозниками, а себя - единственным. Это одна и та же ошибка, повторённая трижды, и от неё нет лекарства, кроме одного: знать то, о чём говоришь. Не «звучать». Знать. У тебя полгода до весны — начни с Пэна, учитель стоит в начале всякой школы. Он ушёл.
Егор остался в углу торгового блока с листком списка и плафоном над головой — и впервые в жизни сидел в публичном месте без позы, и это было самое некрасивое и самое человеческое его портретное положение за сорок три года.
Барышни сектора после этого вечера стали к Егору прохладнее — не потому, что он проиграл спор: они не понимали спора. Потому что братья, проходя мимо, перестали здороваться первыми, а в секторе это читалось быстрее любого манифеста.
Карточка Архива № 4471-Ф
* Раздел: «Споры, закрытые при свидетелях».
* Суть: принадлежность культурного наследия — земле происхождения или земле признания. Формула закрытия, занесённая в уставную практику: «стена не делала звук» — категория признания принадлежит месту признания, человек и его материал — земле происхождения.
* Пометка: спор закрыт без проигравших; лот переименован, а не изъят.
* Примечание хранителей: голос, с которым спорил Алесь, не идентифицирован. Карточка оставлена открытой — по правилу десяти камней.
* Приписка от Риммы: манера — это упаковка. У Егора упаковка была лучше содержимого, и до сорока трёх лет он продавал её как содержимое. Сектор сделал ему подарок, который не делает никто: отказался покупать упаковку дважды.
Перекрёстные связи
* С Романом. Роман выслушал рассказ Алеся и сказал фразу, которую средний сын потом вплёл в свою «нравоучительную историю»: «Красивая речь без знания — это стакан без дна: сколько ни лей, пить нельзя. Мы узнали это за минуту. Барышни узнавали бы месяц — если бы знали, на что смотреть. Поэтому учим: слушать не „как“, а „что“ — и спрашивать „почему“ дважды. Кто отвечает на второе „почему“ — тот знает. Кто отвечает новой красивой фразой — тот Егор».
* С «Хранителем-2». Тот же фильтр: атланты, Шагал, подделки писем Чайковского, речь Егора — одна задача. Отличить вещь, сделанную материалом, от вещи, сделанной поверхностью.
* С линией Юэ. Клан пытался купить у Егора плафон за счёт родовой казны — «присоединить к коллекции престижа». Совет заблокировал сделку формулой из спора: лот продан целиком — вместе с Витебском, из которого его нельзя отделить уставом.
* С линией IGDRUS. Художник оставил в записях строку, которую Архив в
ока не было.
— Замечательно. Типовая замена благодарности обидой! Париж дал ему всё: свободу, признание, воздух культуры. А ваша земля? Простите за резкость, но кто-то должен сказать. Белорусы. Что вы создали? Я всю жизнь живу рядом с наследием великой цивилизации — а оттуда, откуда вы, я не помню ни одного имени. Ни одного! Простите. Кто-то должен был сказать. Зал помолчал.
Алесь сделал то, чего от него не ждали: улыбнулся.
— Спасибо. Ты первый за много лет, кто назвал вслух то, что я слышу в голове каждый день. Только ты не знаешь, кому повторяешь.
— Повторяю? — бровь Егора дёрнулась.
— Повторяешь. Этот аргумент я слышал в детстве — голос говорил его слово в слово. Спорить с голосами бесполезно, они не умеют проигрывать. Поэтому я скажу тебе. И буду говорить долго.
— Пожалуйста, — Егор сел, скрестил ноги и сделал жест человека, который устраивается в собственном театре. — Я обожаю лекции. Особенно плохие.
Ответ Алеся
— Начнём с живописи, раз уж ты держишь лот. Купол оперы писал Марк Шагал — Лиозно, Витебск. Учитель его — Юдель Пэн, витебский иконописец. Хаим Сутин — Смиловичи; без Сутина Парижская школа — это Парижская школа с дырой. Осип Цадкин — детство в Витебске. Леон Бакст — Гродно: если ты хоть раз видел костюмы «Русских сезонов» — это он, и он же переизобрёл театральный костюм для всего века. Надя Ходасевич-Леже — из-под Минска, жена и соратница Фернана Леже. Кикоин, Кремень — та же земля, тот же Париж.
— Исключения, — Егор зевнул красиво, показывая, что скучает раньше, чем устал спорить. — Из каждой земли найдётся дюжина.
— Найдётся. Огинский — полонез «Прощание с Родиной», который узнают от Вильнюса до Токио. Монюшко — оперы, которые до сих пор идут на сценах. Орда — оставил тысячу рисунков памятников, по которым теперь реставрируют то, что Распад добил. Луис Барт Майер — минский уроженец: без него нет голливудского кино как индустрии. Алфёров — Витебск, Нобелевская премия: без его полупроводников не было бы ни твоего лота, ни того устройства, на котором ты его рекламировал. Мулявин — «Песняры», которых по всему миру узнавали по одной аранжировке.
— Я не слышал ни одного из этих имён, — сказал Егор с той особой интонацией, которой человек без основания выдаёт собственную пустоту за пустоту оппонента.
— Вот это первая честная фраза за вечер, — сказал Алесь. — Запиши её. Ты не слышал — значит, не было? Егор, у меня к тебе вопрос не про белорусов. Ты держишь лот франкоязычной культуры. Назови мне трёх художников школы, из которой вышел твой плафон. Не Шагала — он уже мой. Трёх других.
Егор назвал Пикассо. Помолчал. Назвал Моне. Помолчал ещё. Потом сказал: «И вообще Дали» — с той наглой уверенностью, с какой переносят фигуру из чужой партии, когда своих нет.
Зал слушал. Кто-то в задних рядах не выдержал — хихикнул. Дали и Моне не были школой Шагала, но Егор этого не знал — а потому не понял, что именно он выдал. Он понял по хихиканью, что что-то случилось, и сделал то, что делал всегда в таких случаях: выпрямился, улыбнулся шире и произнёс:
— Я вижу, меня здесь решили озвучить в качестве мишени. Простите, я не привык выступать перед теми, кто не дорос до предмета.
— Не привык, — повторил Алесь. — Знаешь, в чём беда твоих «простите», Егор? Они всегда направлены назад. Прошлое прощения — не просит. А ты просишь прощения за то, что кто-то в комнате оказался умнее тебя. Это не манера. Это страх, завёрнутый в парижскую обёртку.
Егор вскочил.
— Я не буду слушать это! Человек, который слышит голоса, будет мне рассказывать о культуре? Ваше место в психушке, молодой человек!
— Да, — просто ответил Алесь. — И вот почему: я знаю, что я болен. Ты не знаешь, чему ты не учился. Моя болезнь лечится процедурой — голоса сверяют с картотекой, и половина из них враньё. Твоё невежество не лечится ничем — потому что её залечили похвалами барышень. Меня всю жизнь поправляют врачи, братья, хранители. Тебя всю жизнь поправляло зеркало. Подумай, кто из нас двоих за последние два часа сказал хоть одну фразу, которую можно проверить.
В
СПОР О ШАГАЛЕ
Сцена романа «Озеро»
Сектор «бывший Минск», торгово-выставочный блок MAMA, зима 2096 года
Участники Алесь — двоюродный брат Романа, остался в постбеларуси, когда род разъехался по Коридору. Слушает голоса — с юности; в мире «Озера» это диагноз, с которым сектор научился жить: Алесю выдают трудо-эквиваленты за работу в Архиве, потому что его ассоциативная память цепляет связи, которые линейное мышление пропускает. Спорит с теми, кого нет в комнате, — и иногда оказывается прав.
Егор — релокант из постфранции, вторая волна. В сорок три года он был красивым тем, что называют «манерой»: выхоленный жест, французская интонация, выученная в театральной среде, выразительный смех, полуулыбка, рассчитанная с точностью до миллиметра, — и голос, который звучал так, будто каждое слово уже согласовали с портнихой.
На Егора велись барышни сектора — даже те, кто не понимал, о чём он говорит: он говорил как, и «как» заменяло «что». Человек со стороны видел: культурный, элегантный, из большой цивилизации.
Наши братья видели другое — с первого разговора. У Рода был навык, который не занесён ни в один устав: читать людей за первые две минуты. Роман читал покупателей блока, Кира читала чужих послов, и все они прочитали Егора одинаково. За гладкостью не было ни пола, ни фундамента: спроси его, что он думает о какой-нибудь картине, — он ответит восторженно, точно и ни о чём; спроси, почему — он ответит второй восторженной фразой, из которой станет ясно, что первую он не понял сам.
Он не знал этику диалога — не потому, что пренебрегал, а потому, что не догадывался, что она существует: он перебивал, отвечал на вопрос вопросом, чужую мысль не пересказывал никогда — только подхватывал её как трамплин для своей. Философии он не знал вовсе — слова «экзистенция» и «метафизика» он употреблял как заклинания, а не как понятия; историю искусства знал поверхностно и фрагментарно: три-четыре громких имени, к каждому — вычитанная где-то история про «скандал», и на этом стройка заканчивалась.
Шизоидная складка его мышления проявлялась не в бреду, а в речи: набор блестящих обломков, между которыми не было проложено ни одного моста — он двигался от фразы к фразе рывками, и если собеседник не заметил рывка, Егор считал разговор выигранным. При этом самовлюблённость у него была беззастенчивая, почти детская: в любом разговоре о культуре Егор был одновременно участником, судьёй и главным памятником.
«Я — последний европеец», — говорил он о себе без иронии, и братья переглядывались: не европеец. Уходящий гость, который разучился стучаться, но ещё помнит, как красиво это выглядело.
О юге и о наших братьях мусульманах он говорил то, чего не простили бы в любом секторе, принявшем беженцев, — по крови, по вере, по «несовместимости с культурой». С человеком, который меряет пришельцев по крови, в секторе разговаривали коротко и без франзузских реверансов. Егор считал это цензурой и варварством.
Егор вообще считал себя единственным, кто осмеливается говорить правду.
Сцена
Спор возник из-за лота: фотография плафона Парижской оперы. Егор держал лот франкоязычной культуры и выставил плафон как «французский экспонат — вершина европейского духа, утраченного человечеством».
Алесь, пришедший сдавать в Архив папку с фотографиями витебских развалин, остановился перед лотом и сказал то, с чего начался спор:
— Это наша крыша. Егор обернулся так резко, что чуть не сбил лот.
— Простите? — «Простите» было его любимым словом: в исполнении Егора оно всегда звучало как приговор.
— Плафон Парижской оперы — ваша? Позвольте напомнить: Шагал расписал купол оперы по заказу Франции, во Франции, для Франции. Он жил там шестьдесят лет и похоронен под Каннами. Каким образом это «ваша крыша»?
— Художник расписал небо, которое видел над Витебском, — ответил Алесь. — Просто повесили его над Парижем, потому что Париж умел вешать.
— Ах, умел вешать! — Егор вспыхнул на возражение, как спираль на сквозняке, — и руки пошли в воздух, описывая траектории аргументов, которых п
