▶ видео
В промозглом Дублине, 19 октября 1745 года, когда Европа продолжала зализывать раны войны за австрийское наследство, в возрасте семидесяти семи лет угас Джонатан Свифт. Декан собора Святого Патрика, англо-ирландский публицист, философ и поэт, оставивший после себя главным образом репутацию городского сумасшедшего и самого едкого сатирика своего времени. В некрологах того года писали о его безумии, о меланхолии и о странной привязанности к юной Эстер Джонсон. Никто тогда не догадывался, что Свифт оставил нам зеркало, в которое человечество боится смотреться до сих пор.
Тот, кто открывал «Путешествия Гулливера» не в адаптированном школьном издании с крупным шрифтом и картинками, знает: за фасадом сказки для младшего возраста скрывается одна из самых мрачных, физиологичных и безнадежных книг в истории европейской мысли. Свифт не писал о великанах и лилипутах. Он писал о человеческой природе, которая при смене масштаба не меняется ни на йоту. Свифт препарирует человеческую природу с холодной жестокостью анатома. В Лилипутии война, унесшая тысячи жизней, вспыхивает из-за спора о том, с какого конца – тупого или острого – следует разбивать вареное яйцо, обнажая абсолютную ничтожность политических амбиций. В империи великанов Бробдингнег король с ужасом слушает рассказы Гулливера о европейской цивилизации, понимая, что человечество – это отвратительная колония насекомых, одержимая жадностью и насилием. А в стране разумных лошадей гуигнгнмов и омерзительных, похотливых йеху Свифт ставит людям окончательный диагноз: мы – лишь животные, научившиеся лгать самим себе о собственном достоинстве. Декан не оставляет читателю никакой надежды, никакого катарсиса. Только абсолютная, звенящая мизантропия.
Именно поэтому текст Свифта десятилетиями пытались сгладить, вырезать из него сцены с лилипутским двором, парящие острова и безумных бессмертных струльдбругов, превратив едкую анатомию человечества в безобидный детский аттракцион.
Но визуальная культура требовала своего. Мы привыкали к Гулливеру через кино, и эти попытки примирить свифтовский яд с массовым зрителем сами по себе достойны отдельного разбора.
Самой смелой попыткой приручить этот неудобный текст стал советский эксперимент Александра Птушко 1935 года – «Новый Гулливер». Это была почти сюрреалистическая авантюра: живой пионер попадает в кукольное царство лилипутов. Птушко, этот советский кудесник, заставил сотни целлулоидных болванчиков маршировать, драться на шпагах и строить баррикады. За этим кукольным лубком скрывалась жесткая идеологическая конструкция – режиссер перевел философскую желчь Свифта на язык классового манифеста и антифашистского плаката. Механизмы власти оказались одинаково гротескны и в королевстве с ноготь величиной, и в реальном мире. Однако за всей этой кукольной феерией Птушко по-прежнему скрывается безжалостный взгляд первоисточника. В подтексте романа Свифта по-прежнему прячется образ йеху, в котором читатель неизбежно узнает собственное отражение.
Тот, кто открывал «Путешествия Гулливера» не в адаптированном школьном издании с крупным шрифтом и картинками, знает: за фасадом сказки для младшего возраста скрывается одна из самых мрачных, физиологичных и безнадежных книг в истории европейской мысли. Свифт не писал о великанах и лилипутах. Он писал о человеческой природе, которая при смене масштаба не меняется ни на йоту. Свифт препарирует человеческую природу с холодной жестокостью анатома. В Лилипутии война, унесшая тысячи жизней, вспыхивает из-за спора о том, с какого конца – тупого или острого – следует разбивать вареное яйцо, обнажая абсолютную ничтожность политических амбиций. В империи великанов Бробдингнег король с ужасом слушает рассказы Гулливера о европейской цивилизации, понимая, что человечество – это отвратительная колония насекомых, одержимая жадностью и насилием. А в стране разумных лошадей гуигнгнмов и омерзительных, похотливых йеху Свифт ставит людям окончательный диагноз: мы – лишь животные, научившиеся лгать самим себе о собственном достоинстве. Декан не оставляет читателю никакой надежды, никакого катарсиса. Только абсолютная, звенящая мизантропия.
Именно поэтому текст Свифта десятилетиями пытались сгладить, вырезать из него сцены с лилипутским двором, парящие острова и безумных бессмертных струльдбругов, превратив едкую анатомию человечества в безобидный детский аттракцион.
Но визуальная культура требовала своего. Мы привыкали к Гулливеру через кино, и эти попытки примирить свифтовский яд с массовым зрителем сами по себе достойны отдельного разбора.
Самой смелой попыткой приручить этот неудобный текст стал советский эксперимент Александра Птушко 1935 года – «Новый Гулливер». Это была почти сюрреалистическая авантюра: живой пионер попадает в кукольное царство лилипутов. Птушко, этот советский кудесник, заставил сотни целлулоидных болванчиков маршировать, драться на шпагах и строить баррикады. За этим кукольным лубком скрывалась жесткая идеологическая конструкция – режиссер перевел философскую желчь Свифта на язык классового манифеста и антифашистского плаката. Механизмы власти оказались одинаково гротескны и в королевстве с ноготь величиной, и в реальном мире. Однако за всей этой кукольной феерией Птушко по-прежнему скрывается безжалостный взгляд первоисточника. В подтексте романа Свифта по-прежнему прячется образ йеху, в котором читатель неизбежно узнает собственное отражение.
