Анна вернулась с ночной смены и уже поднималась по лестнице, как вдруг увидела у своей двери чемодан, а рядом — женщину с крашеными в рыжий волосами и грузного мужчину в майке. Женщина бросилась к ней с распростёртыми объятиями:
— Доченька! Наконец-то! Я твоя мама, Зинаида. Это Гена, мой сожитель.
Анна замерла. Она знала эту фотографию из личного дела — та же улыбка, тот же взгляд. Сердце глухо стукнуло: детдом она видела во сне кошмаром, а теперь прошлое стояло на её пороге.
— Нас выгнал мой сын, твой брат, — затараторила Зинаида. — Мы поживём у тебя чуток. Ты же родная кровь.
Анна растерялась. Ей было тридцать, свою однокомнатную квартиру она получила по программе для сирот. Она впустила их — не потому что хотела, а потому что губы сами произнесли: «Проходите». Первые дни превратились в ад: Гена курил на балконе и требовал ужин, Зинаида перекладывала вещи Анны, заявила, что «спальня теперь мамина». Анне приходилось спать на раскладушке в кухне. Зинаида сыпала упрёками: «Ты должна мне, я же тебя рожала!», — а если Анна пыталась возражать, закатывала истерику.
Спасение пришло неожиданно. Соседка Света, зайдя за солью, увидела, как Гена развалился на диване в трусах, и воскликнула: «А это ещё кто?». Узнав историю, Света увела Анну к себе и отпоила чаем:
— Ты что, дура? У них есть сын, который выгнал. Почему ты обязана приютить взрослых здоровых бездельников? Ты им не дочь больше, ты им — чужая. Они от тебя отказались, забыла?
— Помню, — прошептала Анна. — Но мороз по коже.
— А ты возьми документ, который дают при выпуске. И выгони их сегодня же.
Анна достала из ящика пожелтевшую копию заявления: «Отказываемся от новорождённой Анны в пользу государства». С этим листом она вернулась в квартиру. Зинаида что-то вещала о соцслужбах и «жалобе на неблагодарную дочь».
— Ваши вещи у двери, — сказала Анна ровным голосом. — Вы выходите через десять минут. Иначе я вызываю полицию за незаконное проникновение.
Гена засмеялся:
— Мы уже прописаны.
— Нет, не прописаны, — ответила Анна. — Показать вам, кто вы для меня? Вот, — и она развернула копию отказа. — Здесь ваши подписи. Вы отказались ещё при рождении. У меня нет матери и отчима.
Зинаида побледнела, попыталась давить на жалость:
— Прости, доча, я молодая была, дура…
— Быть матерью — это не рожать, а не бросать. Вы уходите. Прямо сейчас.
Гена начал угрожать: «Мы к депутату, мы сюда вернёмся с участковым!». Анна открыла дверь и показала на лестницу. Света стояла в проёме с телефоном:
— Если не выйдут, зову наряд.
Гости, ворча и собирая чемодан, покинули квартиру. Анна заперла дверь, прижалась лбом к косяку. Руки дрожали, но внутри вместо привычной боли было пусто и ясно. Она постояла, потом взяла сумку и паспорт. На кухне села, налила себе воды, сделала глоток. Вспомнила детдом, письма, которых никто не писал, выпускной — и поняла: эта страница закрыта навсегда.
Света постучала: «Ты как?».
— Хорошо. — Анна улыбнулась. — Пойдёшь со мной на рынок? Мне надо купить продукты. После этих «родственников» хочется нормальной жизни.
Они вышли во двор. Анна привычно оглянулась на свои окна — не выглядывает ли кто. Но, заметив этот жест, покачала головой и посмотрела вперёд. Небо было синим, солнце грело. Она впервые шла, не оглядываясь на призраков прошлого.
— Доченька! Наконец-то! Я твоя мама, Зинаида. Это Гена, мой сожитель.
Анна замерла. Она знала эту фотографию из личного дела — та же улыбка, тот же взгляд. Сердце глухо стукнуло: детдом она видела во сне кошмаром, а теперь прошлое стояло на её пороге.
— Нас выгнал мой сын, твой брат, — затараторила Зинаида. — Мы поживём у тебя чуток. Ты же родная кровь.
Анна растерялась. Ей было тридцать, свою однокомнатную квартиру она получила по программе для сирот. Она впустила их — не потому что хотела, а потому что губы сами произнесли: «Проходите». Первые дни превратились в ад: Гена курил на балконе и требовал ужин, Зинаида перекладывала вещи Анны, заявила, что «спальня теперь мамина». Анне приходилось спать на раскладушке в кухне. Зинаида сыпала упрёками: «Ты должна мне, я же тебя рожала!», — а если Анна пыталась возражать, закатывала истерику.
Спасение пришло неожиданно. Соседка Света, зайдя за солью, увидела, как Гена развалился на диване в трусах, и воскликнула: «А это ещё кто?». Узнав историю, Света увела Анну к себе и отпоила чаем:
— Ты что, дура? У них есть сын, который выгнал. Почему ты обязана приютить взрослых здоровых бездельников? Ты им не дочь больше, ты им — чужая. Они от тебя отказались, забыла?
— Помню, — прошептала Анна. — Но мороз по коже.
— А ты возьми документ, который дают при выпуске. И выгони их сегодня же.
Анна достала из ящика пожелтевшую копию заявления: «Отказываемся от новорождённой Анны в пользу государства». С этим листом она вернулась в квартиру. Зинаида что-то вещала о соцслужбах и «жалобе на неблагодарную дочь».
— Ваши вещи у двери, — сказала Анна ровным голосом. — Вы выходите через десять минут. Иначе я вызываю полицию за незаконное проникновение.
Гена засмеялся:
— Мы уже прописаны.
— Нет, не прописаны, — ответила Анна. — Показать вам, кто вы для меня? Вот, — и она развернула копию отказа. — Здесь ваши подписи. Вы отказались ещё при рождении. У меня нет матери и отчима.
Зинаида побледнела, попыталась давить на жалость:
— Прости, доча, я молодая была, дура…
— Быть матерью — это не рожать, а не бросать. Вы уходите. Прямо сейчас.
Гена начал угрожать: «Мы к депутату, мы сюда вернёмся с участковым!». Анна открыла дверь и показала на лестницу. Света стояла в проёме с телефоном:
— Если не выйдут, зову наряд.
Гости, ворча и собирая чемодан, покинули квартиру. Анна заперла дверь, прижалась лбом к косяку. Руки дрожали, но внутри вместо привычной боли было пусто и ясно. Она постояла, потом взяла сумку и паспорт. На кухне села, налила себе воды, сделала глоток. Вспомнила детдом, письма, которых никто не писал, выпускной — и поняла: эта страница закрыта навсегда.
Света постучала: «Ты как?».
— Хорошо. — Анна улыбнулась. — Пойдёшь со мной на рынок? Мне надо купить продукты. После этих «родственников» хочется нормальной жизни.
Они вышли во двор. Анна привычно оглянулась на свои окна — не выглядывает ли кто. Но, заметив этот жест, покачала головой и посмотрела вперёд. Небо было синим, солнце грело. Она впервые шла, не оглядываясь на призраков прошлого.
