RQ. Не играть 1946-й
Есть одна вещь, о которой режиссёру, наверное, лучше особенно не распространяться.
Любой режиссёр ставит немного о себе.
Можно сколько угодно говорить о замысле автора, историческом контексте, сверхзадаче и прочих прекрасных словах, которыми люди театра научились довольно убедительно объяснять собственные неврозы.
Но в какой-то момент ты всё равно вытаскиваешь на сцену себя.
Свой опыт. Свою боль. Свои страхи. Вопросы, на которые когда-то не ответил. Иногда людей, которых давно нет рядом. Иногда ситуации, которые вообще не имеют никакого отношения к пьесе.
А потом называешь это режиссёрским замыслом.
Я, разумеется, не исключение.
Наверное, поэтому чем дальше мы работаем над «Русским вопросом», тем меньше мне хочется, чтобы артисты играли 1946 год.
Хотя формально мы именно там.
Америка после войны. Газетные редакции. Телефоны. Костюмы. Сигареты. Другая пластика времени. Всё это останется. Я не собираюсь пересаживать Гарри Смита в Telegram, надевать на Макферсона худи и таким нехитрым способом доказывать зрителю, что Симонов всё ещё актуален.
Это было бы слишком просто.
Мне хочется другого.
Люди, жившие в 1946 году, не знали, что живут в 1946-м.
Они не ходили по улицам с ощущением собственной исторической значимости. Не старались соответствовать чёрно-белым фотографиям, которые мы сегодня рассматриваем в архивах.
Они хотели денег. Боялись потерять работу. Строили дома. Изменяли. Завидовали. Любили. Врали начальству. Врали жёнам. Иногда - самим себе.
И совершенно точно не подозревали, что через восемьдесят лет артист будет специально учиться держать сигарету так, чтобы убедительно изображать их эпоху.
Вот этого изображения мне и хочется избежать.
Потому что между человеком 1946 года и человеком 2026-го, подозреваю, гораздо меньше восьмидесяти лет.
Меняются декорации. Меняются способы доставки новостей. Газетная полоса превращается в экран телефона. Пропаганда становится быстрее, красивее и значительно лучше знает своего потребителя.
А человек остаётся до обидного узнаваемым.
Он всё так же выбирает между правдой и удобством. Между деньгами и совестью. Между тем, что думает сам, и тем, что безопаснее думать вместе со всеми.
И вот здесь «Русский вопрос» для меня постепенно перестаёт быть спектаклем про 1946 год.
Наверное, он вообще становится не столько про Америку, Россию или журналистику.
Он становится про человека, который однажды обнаруживает, что за собственное мнение иногда приходится платить.
И здесь я неизбежно начинаю ставить немного о себе.
Впрочем, подозреваю, зрителю совершенно необязательно знать - где именно.
Пусть у режиссёра останется хотя бы одна профессиональная тайна.
Есть одна вещь, о которой режиссёру, наверное, лучше особенно не распространяться.
Любой режиссёр ставит немного о себе.
Можно сколько угодно говорить о замысле автора, историческом контексте, сверхзадаче и прочих прекрасных словах, которыми люди театра научились довольно убедительно объяснять собственные неврозы.
Но в какой-то момент ты всё равно вытаскиваешь на сцену себя.
Свой опыт. Свою боль. Свои страхи. Вопросы, на которые когда-то не ответил. Иногда людей, которых давно нет рядом. Иногда ситуации, которые вообще не имеют никакого отношения к пьесе.
А потом называешь это режиссёрским замыслом.
Я, разумеется, не исключение.
Наверное, поэтому чем дальше мы работаем над «Русским вопросом», тем меньше мне хочется, чтобы артисты играли 1946 год.
Хотя формально мы именно там.
Америка после войны. Газетные редакции. Телефоны. Костюмы. Сигареты. Другая пластика времени. Всё это останется. Я не собираюсь пересаживать Гарри Смита в Telegram, надевать на Макферсона худи и таким нехитрым способом доказывать зрителю, что Симонов всё ещё актуален.
Это было бы слишком просто.
Мне хочется другого.
Люди, жившие в 1946 году, не знали, что живут в 1946-м.
Они не ходили по улицам с ощущением собственной исторической значимости. Не старались соответствовать чёрно-белым фотографиям, которые мы сегодня рассматриваем в архивах.
Они хотели денег. Боялись потерять работу. Строили дома. Изменяли. Завидовали. Любили. Врали начальству. Врали жёнам. Иногда - самим себе.
И совершенно точно не подозревали, что через восемьдесят лет артист будет специально учиться держать сигарету так, чтобы убедительно изображать их эпоху.
Вот этого изображения мне и хочется избежать.
Потому что между человеком 1946 года и человеком 2026-го, подозреваю, гораздо меньше восьмидесяти лет.
Меняются декорации. Меняются способы доставки новостей. Газетная полоса превращается в экран телефона. Пропаганда становится быстрее, красивее и значительно лучше знает своего потребителя.
А человек остаётся до обидного узнаваемым.
Он всё так же выбирает между правдой и удобством. Между деньгами и совестью. Между тем, что думает сам, и тем, что безопаснее думать вместе со всеми.
И вот здесь «Русский вопрос» для меня постепенно перестаёт быть спектаклем про 1946 год.
Наверное, он вообще становится не столько про Америку, Россию или журналистику.
Он становится про человека, который однажды обнаруживает, что за собственное мнение иногда приходится платить.
И здесь я неизбежно начинаю ставить немного о себе.
Впрочем, подозреваю, зрителю совершенно необязательно знать - где именно.
Пусть у режиссёра останется хотя бы одна профессиональная тайна.
Просмотры: 27
