Лето в Честнод-Ридж плавит сам воздух. Он густой, дрожащий, пахнет…
Лето в Честнод-Ридж плавит сам воздух. Он густой, дрожащий, пахнет раскаленной пылью дорог, сухой полынью и близким увяданием. Солнце стоит в зените, безжалостно выжигая изумрудные травы до цвета старой соломы.
Энн сидит на горячих деревянных ступенях крыльца, обмахиваясь подолом выцветшего ситцевого платья. В руках — амбарная книга в потрескавшемся кожаном переплете. Но в ней больше нет места для ее восторженных поэм о «Долине Лунного света». Только столбцы цифр. Черные, сухие цифры, которые душат нас по ночам.
Мы на грани разорения.
Энн вернулась из лагеря Берри всего неделю назад. Голова еще полна песен у костра, а на подоле юбки, кажется, навсегда осталась пыль лесных тропинок. Она вбежала в дом, ожидая увидеть привычную картину: Мэтью, смущенно прячущего улыбку в бороде, и Мариллу, протирающую уже и без того сияющий фарфор. Вместо этого она нашла их на кухне при тусклом свете лампы. Лица у обоих серые, под стать утреннему туману.
— Спроса нет, Энн, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом говорит Марилла. Она стоит у стола, перебирая счета, словно четки. — Мы возим молоко, масло и лучшие в округе ягоды в Хэндфорд каждую субботу. И привозим обратно полные бидоны. Люди в Хэндфорде покупают дешевое, синее, разбавленное водой молоко в жестяных баках. Им не нужен наш вкус. Им нужна их жалкая экономия.
Мэтью тяжело вздыхает на своем месте у окна. Он крутит в огромных, натруженных руках старую соломенную шляпу, и кажется, что она вот-вот рассыплется от его отчаяния. Он отдал этой ферме всего себя, и мысль о том, что банк может прислать уведомление о взыскании, сгибает его плечи сильнее любого мешка с зерном.
— Мы не можем ее лишиться, — тихо, почти шепотом произносит Марилла, и в этой фразе больше страха, чем во всех моих фантазиях о лесных феях. — Это не просто доски и акры. Это единственное место, которое она называла домом. Это могилы наших родителей.
Энн смотрит на амбарную книгу. Сумма долга. От нее темнеет в глазах. Ее воображение, которое всегда спасало Энн в самые трудные минуты, сейчас кажется бесполезным. Что толку называть подсолнухи «племянниками солнца», если банк выставит их на торги?
— Мы справимся, — говорю Энн, и ее голос звучит тверже, чем она себя чувствует. Энн кладет свою руку поверх узловатых пальцев Мэтью. — Мы не в приюте, Марилла. Я больше никому не позволю забрать у нас дом. Если Хэндфорд не хочет нашего молока, мы найдем тех, кто захочет! Мы будем продавать его прямо у крыльца! Мы… мы будем читать прохожим стихи за пенни!
Марилла поджимает губы, готовясь возразить на мою очередную «безумную, непрактичную идею», но Энн видит, как дрожит ее подбородок. Она напугана. И Энн напугана тоже.
А на подъездной аллее уже показывается облачко пыли. Почтовый фургон из Хэндфорда. Марилла вздрагивает и прячет амбарную книгу в ящик комода. Каждое письмо теперь кажется нам черной меткой от сборщика долгов.
Энн сидит на горячих деревянных ступенях крыльца, обмахиваясь подолом выцветшего ситцевого платья. В руках — амбарная книга в потрескавшемся кожаном переплете. Но в ней больше нет места для ее восторженных поэм о «Долине Лунного света». Только столбцы цифр. Черные, сухие цифры, которые душат нас по ночам.
Мы на грани разорения.
Энн вернулась из лагеря Берри всего неделю назад. Голова еще полна песен у костра, а на подоле юбки, кажется, навсегда осталась пыль лесных тропинок. Она вбежала в дом, ожидая увидеть привычную картину: Мэтью, смущенно прячущего улыбку в бороде, и Мариллу, протирающую уже и без того сияющий фарфор. Вместо этого она нашла их на кухне при тусклом свете лампы. Лица у обоих серые, под стать утреннему туману.
— Спроса нет, Энн, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом говорит Марилла. Она стоит у стола, перебирая счета, словно четки. — Мы возим молоко, масло и лучшие в округе ягоды в Хэндфорд каждую субботу. И привозим обратно полные бидоны. Люди в Хэндфорде покупают дешевое, синее, разбавленное водой молоко в жестяных баках. Им не нужен наш вкус. Им нужна их жалкая экономия.
Мэтью тяжело вздыхает на своем месте у окна. Он крутит в огромных, натруженных руках старую соломенную шляпу, и кажется, что она вот-вот рассыплется от его отчаяния. Он отдал этой ферме всего себя, и мысль о том, что банк может прислать уведомление о взыскании, сгибает его плечи сильнее любого мешка с зерном.
— Мы не можем ее лишиться, — тихо, почти шепотом произносит Марилла, и в этой фразе больше страха, чем во всех моих фантазиях о лесных феях. — Это не просто доски и акры. Это единственное место, которое она называла домом. Это могилы наших родителей.
Энн смотрит на амбарную книгу. Сумма долга. От нее темнеет в глазах. Ее воображение, которое всегда спасало Энн в самые трудные минуты, сейчас кажется бесполезным. Что толку называть подсолнухи «племянниками солнца», если банк выставит их на торги?
— Мы справимся, — говорю Энн, и ее голос звучит тверже, чем она себя чувствует. Энн кладет свою руку поверх узловатых пальцев Мэтью. — Мы не в приюте, Марилла. Я больше никому не позволю забрать у нас дом. Если Хэндфорд не хочет нашего молока, мы найдем тех, кто захочет! Мы будем продавать его прямо у крыльца! Мы… мы будем читать прохожим стихи за пенни!
Марилла поджимает губы, готовясь возразить на мою очередную «безумную, непрактичную идею», но Энн видит, как дрожит ее подбородок. Она напугана. И Энн напугана тоже.
А на подъездной аллее уже показывается облачко пыли. Почтовый фургон из Хэндфорда. Марилла вздрагивает и прячет амбарную книгу в ящик комода. Каждое письмо теперь кажется нам черной меткой от сборщика долгов.