влённый, я не знал, что сказать, но тут раздался смех родителей. Они…
влённый, я не знал, что сказать, но тут раздался смех родителей. Они до этого непонимающе слушали рассказ бабки, а теперь поняли, что произошло. Посмотрев на их спокойные лица, я решил не относиться к поведению старухи серьёзно и просто пошёл спать.
Я так и не понял, почему родители решили остаться ещё на несколько дней в таком странном месте. Они у меня вообще довольно продвинутые в этих делах: мать — лектор в университете по религиоведению и этнографии, а отец — бывший хиппи, который в молодости много изучал эзотерику. Но одно дело — изучать всё это, а другое — жить среди тех, кто в это верит.
На следующий день я с отцом ходил на рыбалку, а мать помогала Катерине Никифоровне по хозяйству. Возвращаясь, мы проходили мимо дома бабы Нюры, соседки, и из её огорода через забор на меня кинулся чёрный петух. Я сильно испугался, но он меня даже не поцарапал. Отец его быстро отогнал. Выбежала баба Нюра и стала извиняться. Я же от испуга вспотел, а вода в бутылке, как назло, кончилась. Придя с рыбалки, я от жажды взял первый попавшийся стакан с полки у входа и налил воды из чайника. Выпил, и тут Катерина Никифоровна выхватила его у меня из рук и бросила на пол. Стакан разлетелся вдребезги. Бабка тут же принялась извиняться и убирать осколки, попутно поясняя, что из стоящих у входа стаканов пить могут только её братья по вере, а «осквернённый» положено разбивать. Родителей это происшествие не насторожило.
На следующий день я простудился, и родители, оставив меня с бабкой, пошли в лес за грибами. Катерина Никифоровна решила сначала лечить меня обычными методами: сварила суп с чесноком и чай с мёдом. Оставшись с ней наедине, я впервые смог наблюдать, как она готовит. Ничего особенного — она разожгла дровами печку-буржуйку и на ней стряпала. Но при этом напевала песенку, которая мне очень не понравилась.
Представьте: в углу плохо освещённой кухни стоит в потёмках старуха у буржуйки и скрипучим голосом напевает что-то вроде: «Воин за правду мою, чёрная борода, за спиной топор, мертвеца повезёт на синей сосне, всё никак не довезёт». При этом она улыбалась, будто поёт детскую колыбельную. Наконец, она поставила мне еду со словами: «Вот, милый, покушаешь, я тебе ещё один способ покажу, как простуду-то выгонять». И когда я поел (а готовила она, надо сказать, хорошо и вкусно), эта бабка взяла нож и пояснила, что бояться не надо, мол, не убьёт. Затем она начала прикладывать этот нож мне ко лбу под разными углами. Я не выдержал и сказал: «Бабушка, мне это немного неприятно». Катерина Никифоровна оказалась вежливой, без лишних слов прекратила и, вздохнув, произнесла: «Ну что ж с тобой делать, миленький».
К обеду вернулись родители. Я им ничего не рассказал, тем более что и правда совсем выздоровел. Поблагодарив Катерину Никифоровну, я пошёл на Кривую Горку собирать ягоды. Так назывался холм в лесу в двух часах ходьбы от деревни. За эти дни мы с отцом хорошо изучили тропинки, и я решил сходить туда один. Сама Катерина Никифоровна собиралась в гости к подругам на другой конец села, поэтому родители не возражали, чтобы я остался в избушке один, наслаждаясь сельской идиллией.
Надев шляпу с сеткой от комаров, я отправился в путь и собрал на Кривой Горке полведра голубики. Другие лесные ягоды я тогда терпеть не мог, а голубики там было много. В лесу со мной ничего не случилось — красивый, спокойный лес, медведей и волков там давно не видели. Несмотря на обилие ёлок, было светло, как в сосновом бору. Когда я возвращался, уже смеркалось. Я шёл с другой стороны, чтобы лучше рассмотреть деревню.
Проходя по краю чьего-то огорода, я вышел к задней стороне небольшого деревянного дома, похожего на дачу. Случайно заглянув в окно, я увидел за столом сухих старух. Были видны только их спины, но одной из них была точно Катерина Никифоровна. На столе мерцал жёлтый свет, бросая вверх искры, словно там горел небольшой костёр. Как начитанный школьник, я догадался, что вместо свечей старухи использовали лучину. Очевидно, это были единоверцы Катерины Никифоровны. В
Я так и не понял, почему родители решили остаться ещё на несколько дней в таком странном месте. Они у меня вообще довольно продвинутые в этих делах: мать — лектор в университете по религиоведению и этнографии, а отец — бывший хиппи, который в молодости много изучал эзотерику. Но одно дело — изучать всё это, а другое — жить среди тех, кто в это верит.
На следующий день я с отцом ходил на рыбалку, а мать помогала Катерине Никифоровне по хозяйству. Возвращаясь, мы проходили мимо дома бабы Нюры, соседки, и из её огорода через забор на меня кинулся чёрный петух. Я сильно испугался, но он меня даже не поцарапал. Отец его быстро отогнал. Выбежала баба Нюра и стала извиняться. Я же от испуга вспотел, а вода в бутылке, как назло, кончилась. Придя с рыбалки, я от жажды взял первый попавшийся стакан с полки у входа и налил воды из чайника. Выпил, и тут Катерина Никифоровна выхватила его у меня из рук и бросила на пол. Стакан разлетелся вдребезги. Бабка тут же принялась извиняться и убирать осколки, попутно поясняя, что из стоящих у входа стаканов пить могут только её братья по вере, а «осквернённый» положено разбивать. Родителей это происшествие не насторожило.
На следующий день я простудился, и родители, оставив меня с бабкой, пошли в лес за грибами. Катерина Никифоровна решила сначала лечить меня обычными методами: сварила суп с чесноком и чай с мёдом. Оставшись с ней наедине, я впервые смог наблюдать, как она готовит. Ничего особенного — она разожгла дровами печку-буржуйку и на ней стряпала. Но при этом напевала песенку, которая мне очень не понравилась.
Представьте: в углу плохо освещённой кухни стоит в потёмках старуха у буржуйки и скрипучим голосом напевает что-то вроде: «Воин за правду мою, чёрная борода, за спиной топор, мертвеца повезёт на синей сосне, всё никак не довезёт». При этом она улыбалась, будто поёт детскую колыбельную. Наконец, она поставила мне еду со словами: «Вот, милый, покушаешь, я тебе ещё один способ покажу, как простуду-то выгонять». И когда я поел (а готовила она, надо сказать, хорошо и вкусно), эта бабка взяла нож и пояснила, что бояться не надо, мол, не убьёт. Затем она начала прикладывать этот нож мне ко лбу под разными углами. Я не выдержал и сказал: «Бабушка, мне это немного неприятно». Катерина Никифоровна оказалась вежливой, без лишних слов прекратила и, вздохнув, произнесла: «Ну что ж с тобой делать, миленький».
К обеду вернулись родители. Я им ничего не рассказал, тем более что и правда совсем выздоровел. Поблагодарив Катерину Никифоровну, я пошёл на Кривую Горку собирать ягоды. Так назывался холм в лесу в двух часах ходьбы от деревни. За эти дни мы с отцом хорошо изучили тропинки, и я решил сходить туда один. Сама Катерина Никифоровна собиралась в гости к подругам на другой конец села, поэтому родители не возражали, чтобы я остался в избушке один, наслаждаясь сельской идиллией.
Надев шляпу с сеткой от комаров, я отправился в путь и собрал на Кривой Горке полведра голубики. Другие лесные ягоды я тогда терпеть не мог, а голубики там было много. В лесу со мной ничего не случилось — красивый, спокойный лес, медведей и волков там давно не видели. Несмотря на обилие ёлок, было светло, как в сосновом бору. Когда я возвращался, уже смеркалось. Я шёл с другой стороны, чтобы лучше рассмотреть деревню.
Проходя по краю чьего-то огорода, я вышел к задней стороне небольшого деревянного дома, похожего на дачу. Случайно заглянув в окно, я увидел за столом сухих старух. Были видны только их спины, но одной из них была точно Катерина Никифоровна. На столе мерцал жёлтый свет, бросая вверх искры, словно там горел небольшой костёр. Как начитанный школьник, я догадался, что вместо свечей старухи использовали лучину. Очевидно, это были единоверцы Катерины Никифоровны. В