осила туда не дрова, а пучок сухой полыни и кусок старой, пожелтевшей овчины.
К вечеру в доме Ильи начали «пропадать» вещи. Не физически. Исчезали их функции. Телефон разряжался за секунды, хотя был полностью заряжен. Фонарик светил впустую, не освещая тьмы. А на снимках, которые он делал днём, была только сплошная, непроницаемая чернота. Он сидел в темноте, потому что даже свечи в доме гасли, стоило их зажечь. Его охватил ужас — не мистический, а животный, первобытный. Ужас слепого.
Он пришёл к Силантию. Тот сидел на заваленке и чистил ножом корневище.
— Дед, — голос Ильи сорвался. — Что это? Сделай что-нибудь. Оно меня жрёт.
Силантий не спеша закончил чистить корень, положил его на пень и посмотрел на парня. Взгляд старика был пустым и глубоким, как колодец.
— Ты память нашу украсть хотел, — сказал он. — Ту, что в брёвнах, в земле, в пепле. Деревня — она живая. А ты её в пиксели хотел загнать. Вот она и показала тебе, какая бывает пустота, когда из неё душу вынимают.
Меланья вышла из избы, неся в руках старый чугунок. В нём, под слоем серого пепла, тлели угли. Она подошла к Илье.
— На, — сказала она, протягивая ему чугунок. — Держи. Крепко держи.
Илья, сам не зная почему, схватился за горячее дно. И мир взорвался. Пепел в чугунке не был пеплом. Это была сгустившаяся память. В ноздри ударил запах — махорки, парного молока, свежего хлеба, крови, пролитой на сенокосе, слёз над похоронкой. Он увидел всё Заречье разом — живое, шумное, с гармонью на завалинке, с детским смехом, с паром над баней. Он увидел Силанта, молодого и злого, валящего лес. Увидел Меланью, юную и красивую, принимающую роды у кобылы. Это длилось секунду. А потом — оглушительная тишина.
Илья сидел на земле, сжимая пустой, холодный чугунок. Он был седой. Совсем. Наутро он собрал свои вещи. Он не сделал ни одного снимка. Он ничего не помнил из того, что видел, — только всепоглощающий, невыносимый запах жизни.
А Силантий и Меланья той ночью остались сидеть у печи. Меланья подбросила в огонь последнюю щепку.
— Всё, — сказала она. — Отдали.
Силантий кивнул. Он взял тот самый корень, что чистил вечером, и бросил в пламя. Корень вспыхнул зелёным, ярким пламенем и сгорел в одно мгновение, не оставив даже пепла.
С тех пор Заречье успокоилось окончательно. Туман по ночам стал просто туманом. А Силантий с Меланьей прожили после той зимы всего месяц. Их нашли в избе, сидящими за столом, крепко держащимися за руки. И впервые за долгие годы люди, пришедшие их хоронить, не чувствовали страха. Только тихую, светлую грусть, какая бывает по окончании долгой, хорошей работы.