принимает. Вот они и бродят.

Аграфена открыла глаза. В них не было ни капли безумия — только глубокая, спокойная усталость.
— Это не нечисть, — сказала она своим скрипучим, как несмазанная дверь, голосом. — Это тоска. Деревня старая. В ней за сто лет накопилось столько невыплаканного горя, столько злых слов, брошенных в сердцах, столько украденных у соседей щепоток соли... Всё это оседает. Как пыль. А когда её становится слишком много, она начинает жить. Она ищет. Ищет вещи, которые были связаны с сильными чувствами. С обидой. С потерей. Твой кисет, Пахом, — ты на него в тот день, как жена померла, чуть не плюнул, бросить хотел. А печать твоя — это твой бунт против отца. Вещи напитались. И ушли. Ушли в землю, чтобы там гнить вместе с этой тоской.

Еремей взял корень, который держал в руке, и с силой сжал. Раздался тихий хруст.
— Мы можем их найти, — сказал он. — Но это не поможет. Они снова уйдут. Выдрино умирает. И вместе с ним умирает его память. А мёртвая память — она беспокойная. Ей больно.

Аграфена поднялась.
— Мы сделаем, что сможем, — сказала она председателю. — Утром у Нюрыны дверей туесок найдётся. Только ты его не бери. Отнеси в лес и оставь на пне. Пусть леший в свои игры играет. А людям скажи: пусть старые альбомы с фотографиями смотрят. Пусть доброе слово соседу скажут. Пусть долги простят. Тоска от добра дохнет, как плесень от солнца. А мы... мы своё отдежурили.

Через неделю Еремей и Аграфена не вышли утром доить свою козу. Дверь их избы была не заперта. Внутри было чисто, прибрано, на столе стояла пустая миска. А на двух старых железных кроватях, под лоскутными одеялами, лежали два тела. Они не выглядели мёртвыми. Казалось, что старики просто спят, крепко и безмятежно, как спят после тяжёлого дня. На лице Аграфены застыла слабая, едва заметная улыбка. А в руке Еремея был зажат тот самый кривой корень, но теперь он не был сухим. Он был живым, и на его сломе, как слеза, набухала крошечная зелёная почка.

Вещи в деревне с тех пор больше не пропадали. А по ночам, если прислушаться, можно было услышать, как старые плетни больше не стонут от тоски, а тихо, умиротворённо вздыхают, словно баюкая засыпающую землю. Выдрино отпускало своё прошлое.