ц, чувствуя, как леденеет спина. — Что ты ему дал, Савватий?

Старик впервые посмотрел ему прямо в глаза. И отец отшатнулся. Зрачки у Савватия были не чёрные. Они были тёмно-зелёные, в них не было белка, и они медленно, как в стоячей воде, кружились.
— Свой голос, — сказал старик. — Оно любит слушать. А мне он всё равно без надобности.

Савватий повернулся и пошёл к своему дому. А отец Петьки остался стоять, глядя ему вслед. И он вдруг понял, почему старик никогда не пел, не смеялся и почти не разговаривал. Он отдал свой голос не сегодня. Он отдавал его по частям, каждое десятилетие, чтобы деревня жила.

Петька так и не заговорил. Но через месяц он начал петь. У него оказался невероятной красоты и силы голос, глубокий, бархатный, похожий на гул далёкого колокола. Когда он поёт, стоя у того самого сухого колодца, даже собаки в деревне замолкают. А вода в новом колодце, который вырыли на месте старого, — кристально чистая и ледяная, даже в самый жаркий июль. И на вкус она чуть солоноватая, как слеза.