Тень за околицей

Деревня Выселки, затерянная среди мшистых болот и вековых ельников, никогда не была местом весёлым. Люди здесь жили суровые, неразговорчивые, привыкшие к тому, что природа за окном — не ласковый сосед, а хмурый хозяин. Но был в Выселках человек, от которого даже самые крепкие мужики отводили взгляд. Звали его дед Прохор, но за глаза все звали его Колдуном.

Он не жил в самой деревне. Его изба, почерневшая от времени и сырости, стояла на отшибе, у самой кромки Гнилого болота. Прохор не был похож на сказочного Бабу-Ягу. Это был высокий, костлявый старик с абсолютно белыми, как первый снег, волосами и пронзительными, не выцветшими с годами глазами цвета болотной тины. Он никогда не просил помощи, но к нему ходили. Тайком, глухой ночью, когда собаки забивались в будки и испуганно скулили. Шли бабы от бесплодия, шли мужики от хвори, которую не брали городские доктора, шли, чтобы узнать о пропавшем в лесу скоте. Прохор никогда не отказывал. Брал плату — не деньгами. Мог забрать старый гребень, моток ниток или просто молчаливое обещание. И всегда помогал.

История, о которой я хочу рассказать, случилась три года назад, в октябре. Дни стояли короткие, сырые, пропитанные запахом прелой листвы и холодной воды. Пропал пастушок, десятилетний сын кузнеца, Алёшка. Пошёл днём выгонять забредшую в лес корову и не вернулся. Вся деревня, от мала до велика, три дня и три ночи прочёсывала лес. Кричали, жгли костры, но тайга, казалось, проглотила мальчика без следа.

На четвёртое утро кузнец, почерневший от горя и бессонницы, пришёл к избе Прохора. Это был первый раз, когда кто-то из деревни осмелился прийти к нему днём, по своей воле.

Дверь избы была не заперта. Внутри пахло сушёными травами, сырой землёй и чем-то ещё, неуловимо древним, как запах старого камня. Прохор сидел за грубо сколоченным столом. Он не удивился.

— Веди, — только и сказал он, поднимаясь.

Он не взял ни фонаря, ни топора. Лишь старый посох из кривой рябины. И они пошли. Колдун вёл кузнеца не по тем тропам, где искали мужики. Он вёл его в самую топь, в ту часть леса, куда даже звери не забредали. Под ногами хлюпала чёрная вода, с веток свисали седые пряди мха. Воздух стал густым, тяжёлым, в нём стоял монотонный, низкий гул, словно где-то далеко работала невидимая машина.

Кузнец шёл за Прохором, доверившись ему полностью, как младенец доверяет матери. Старик ступал по болоту легко, словно по твёрдой земле, и его рябиновый посох ни разу не провалился в трясину.

Они вышли на сухой островок, поросший кривыми, мёртвыми деревьями. В центре островка лежал огромный, поросший рыжим лишайником валун. А рядом с ним, свернувшись калачиком, спал Алёшка. Он был грязный, бледный, но живой. Кузнец бросился к сыну, но Прохор остановил его движением руки.

Старик подошёл к камню и положил на него свою сухую, морщинистую ладонь. Гул в воздухе мгновенно прекратился. Наступила мёртвая, звенящая тишина. Прохор закрыл глаза и что-то беззвучно зашептал. Кузнец, державший сына на руках, увидел, как тень от старого, скрюченного дуба, стоявшего за валуном, начала меняться. Она вытянулась, стала выше самого дерева, и в её очертаниях уже не было ничего человеческого или древесного. Это была тень чего-то огромного, рогатого, с длинными, тонкими, как паучьи лапы, конечностями. Тень дёрнулась, словно от боли, и втянулась обратно, слившись с обычным вечерним сумраком.

Прохор отнял руку от камня. На его ладони не было ничего, кроме старой мозоли.

— Забирай, — хрипло сказал он. — И иди, не оглядываясь.

Кузнец с сыном на руках бросился бежать, ломая кусты, не разбирая дороги. Он не оглянулся. Только дома, уложив Алёшку в кровать, который тут же провалился в глубокий, здоровый сон, кузнец понял одну вещь. Его маленький сын спал, крепко обнимая что-то руками. Это был тот самый старый, поросший лишайником валун. Маленький, с кулак, гладкий и тёплый на ощупь.

Алёшка поправился. Он ничего не помнил о случившемся, только говорил, что ему было тепло и что с ним играл «большой добрый дядя с ро