Я боготворил испытание: и наибольшим из таковых мне представлялось рождение именно в моей стране. Но дело в том, что тогда я невероятно нуждался в сумасшествии, в деятельном безумии. Мне требовалось истребление; и я проводил свои дни в размышлениях над образами изничтожения. Кого же истреблять? К определённым личностям я не испытывал ненависти. В моей стране существовали лишь две категории граждан: бедняки, составлявшие почти всю страну, и несколько шарлатанов, несколько паразитов, которые эксплуатировали их нищету. Погубить последних мне представлялось слишком лёгкой затеей: решение этой задачи было возможным, слишком возможным; она не соответствовала моим амбициям. Для меня это было делом без особого размаха, распылением в очевидности, соответствием общей потребности. Моей ненависти, пребывающей в поисках цели, внезапно показалось, что объект найден: кладбища… Охваченный гневом на наших предков, я понял, как их убить снова, на этот раз окончательно. Мне были ненавистны их немота, их бездействие и все столетия, которые они наполнили своими отречениями. Моя идея состояла в том, чтобы взорвать их могилы, швырнуть в воздух их останки, осквернить их молчание, отомстить им, надругаться над их поражениями, стереть в порошок наше «былое», наше извечное небытие… Моя идея, нечего и говорить, не развязала никакого крестового похода. Она меня удовлетворила на некоторое время. Затем мне стало скучно ненавидеть тщетно, и я погрузился в переживание более масштабной ненависти, которая охватывала весь мир и распространялась от презрения к соседу до космической анархии. Я в самом деле нуждался в безумии подобно тому, как другие нуждались в мудрости или деньгах. Сама мысль о том, что нечто существовало и могло существовать, не беспокоясь о моём желании разрушения, вызывала у меня приступы ярости и заставляла дрожать ночи напролёт. Именно тогда я понял, почему человеческая злость значительно превосходит злость животного. Дело в том, что наша злоба, неспособная сразу же переходить к действию и утолять себя, накапливается, усиливается, раздувается и переполняет нас. Благодаря ожиданию она пользуется размышлением и становится беспощадной. Она ненавидит всё, тогда как злоба зверя длится только мгновение и обрушивается лишь на ближайший объект; она, кроме того, не обращается против самой себя. Но наша злость достигает таких пропорций, что больше не знает, кого уничтожать, она «фиксируется» на нас самих. Итак, это был я: я стал центром своей ненависти. Я возненавидел мою страну, всех людей и весь мир; мне оставалось принять сие на собственный счёт, что я и сделал, обратившись к отчаянию.
© Эмиль Мишель Чоран
© Эмиль Мишель Чоран
Просмотры: 13