ИЗ ХРАМОВОЙ СКОРБИ
В БОЖЕСТВЕННОЕ УМИРОТВОРЕНИЕ
I
Сколько осознанного всюдного отчаяния вместилось в меня при виде наших порушенных православных храмов! Первое из них — в младшеклассном детстве — кинжально пронзило мне грудь, заставило по-врослому почувствовать, ощутить бесприютность сердца, которому, оказывается, для спокойствия надо было приклоняться к крестильной церкви Покрова Богородицы, что в селе Пожарском — неподалеку от Переславля-Залесского. Впрочем, об этом я написал в повести «Климово» (см. главы «Обидящий и ненавидящий» и «Бог есть!»), утяжелять читателей повторением не стану.
Горькую горечь потоком получил в свой ум в юности, когда мы — парни накануне взрослости, — бессмысленно ватажившиеся осенней затемью, напитанной прощальным запахом флоксов, пешкурой таскались по Щёлкову. Шли мимо странного заводского здания, варварски срезанного, искалеченного, но всё ещё, сквозь морок разрухи, являющего признаки архитектурной мощи и божественной, взывающей к сердцу силы. Выяснилось, это собор Пресвятой Троицы, воздвигнутый боголюбивыми щелковчанами в честь рождения наследника-цесаревича Алексея Романова, претерпевшего в первый год после Великой Октябрьской социалистической революции вместе с отцом, Государем-Императором всея Руси Николаем Александровичем и всей Семьёй, мученическое страстотерпство. Многострадальный собор с готическими элементами после Великого освящения через 13 лет — в 1929 году — был осквернён обезбожившимся рабочим людом Щёлкова и более 60 лет пребывал в ужасающем состоянии. Использовался то как городской театр, то как цех для изготовления металлоконструкций.
Помнится, у меня невольно вырвалось:
— Вот бы дожить до восстановления этого храма!
Товарищи мои — мелко-неинтересные гуляки — раскатились петрушечным гоготом, да, видя, что я высказал своё мечтание не на смех, остановили гороховое ржанье, стихли.
Ссудил Господь дожить до Великого освящения нашего Троицкого собора. А перед тем увидеть, как он воплощался в исторический облик, рос, получил святые кресты в навершия, затем расписывался искусными православными мастерами, обрёл несказанной красоты фаянсовый иконостас, звончатые колокола, гармонизировавшие воздух города... Всё в главном храме щёлковской земли предстало нашим богобоязненным взорам в первоначально замысленном великолепии. То было чудо, свершившееся при моей жизни, — от бесовского поругания до ликующей божественной красоты.
И во второй раз Господь сподобил меня лицезреть диво дивное возвращения из небытия Своего храма. То была Серафимо-Саровская церковь на набережной Клязьмы. Я её летописец — от замысла до Великого освящения. За годы строительства и украсительства этого храма ощутил несомненную связь с ласковым батюшкой Серафимом, Саровским чудотворцем и величайшим подвижником служения Господу. О сем мыслю написать отдельное полотно. Даст Бог, исполню желаемое.
Мне казалось, более не случится увидеть в Щёлковье подобного преображения храма Господня: слишком велики раны, нанесённые Божиим церквам — моей жизни недостанет на их полное обихожество.
Но — какое счастье! — я ошибался.
Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
19 октября 2026 года.
Щёлково.
(Далее — пишу.)
В БОЖЕСТВЕННОЕ УМИРОТВОРЕНИЕ
I
Сколько осознанного всюдного отчаяния вместилось в меня при виде наших порушенных православных храмов! Первое из них — в младшеклассном детстве — кинжально пронзило мне грудь, заставило по-врослому почувствовать, ощутить бесприютность сердца, которому, оказывается, для спокойствия надо было приклоняться к крестильной церкви Покрова Богородицы, что в селе Пожарском — неподалеку от Переславля-Залесского. Впрочем, об этом я написал в повести «Климово» (см. главы «Обидящий и ненавидящий» и «Бог есть!»), утяжелять читателей повторением не стану.
Горькую горечь потоком получил в свой ум в юности, когда мы — парни накануне взрослости, — бессмысленно ватажившиеся осенней затемью, напитанной прощальным запахом флоксов, пешкурой таскались по Щёлкову. Шли мимо странного заводского здания, варварски срезанного, искалеченного, но всё ещё, сквозь морок разрухи, являющего признаки архитектурной мощи и божественной, взывающей к сердцу силы. Выяснилось, это собор Пресвятой Троицы, воздвигнутый боголюбивыми щелковчанами в честь рождения наследника-цесаревича Алексея Романова, претерпевшего в первый год после Великой Октябрьской социалистической революции вместе с отцом, Государем-Императором всея Руси Николаем Александровичем и всей Семьёй, мученическое страстотерпство. Многострадальный собор с готическими элементами после Великого освящения через 13 лет — в 1929 году — был осквернён обезбожившимся рабочим людом Щёлкова и более 60 лет пребывал в ужасающем состоянии. Использовался то как городской театр, то как цех для изготовления металлоконструкций.
Помнится, у меня невольно вырвалось:
— Вот бы дожить до восстановления этого храма!
Товарищи мои — мелко-неинтересные гуляки — раскатились петрушечным гоготом, да, видя, что я высказал своё мечтание не на смех, остановили гороховое ржанье, стихли.
Ссудил Господь дожить до Великого освящения нашего Троицкого собора. А перед тем увидеть, как он воплощался в исторический облик, рос, получил святые кресты в навершия, затем расписывался искусными православными мастерами, обрёл несказанной красоты фаянсовый иконостас, звончатые колокола, гармонизировавшие воздух города... Всё в главном храме щёлковской земли предстало нашим богобоязненным взорам в первоначально замысленном великолепии. То было чудо, свершившееся при моей жизни, — от бесовского поругания до ликующей божественной красоты.
И во второй раз Господь сподобил меня лицезреть диво дивное возвращения из небытия Своего храма. То была Серафимо-Саровская церковь на набережной Клязьмы. Я её летописец — от замысла до Великого освящения. За годы строительства и украсительства этого храма ощутил несомненную связь с ласковым батюшкой Серафимом, Саровским чудотворцем и величайшим подвижником служения Господу. О сем мыслю написать отдельное полотно. Даст Бог, исполню желаемое.
Мне казалось, более не случится увидеть в Щёлковье подобного преображения храма Господня: слишком велики раны, нанесённые Божиим церквам — моей жизни недостанет на их полное обихожество.
Но — какое счастье! — я ошибался.
Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
19 октября 2026 года.
Щёлково.
(Далее — пишу.)