🌌 Она почувствовала её ещё до того, как открыла глаза — не как движение в комнате, а как тяжесть на груди, будто кто‑то положил ладонь прямо на сон, не давая ему рассыпаться на отдельные образы.

«Парасомния» (2025)
30‑летняя Лена привыкла доверять будильнику: резкий звук, холодная вода в ванной, чашка крепкого кофе — всё это было её якорем, её способом вытащить себя из зыбкого мира снов в твёрдую, понятную реальность. Ей казалось, что в полутьме спальни даже тишина устроена логично: скрип старого дома, далёкий гул улицы, мерное тиканье часов — всё складывалось в привычный утренний ритм, который не давал ночи шанса задержаться. Она знала, чего ждать от каждого утра: липкое послевкусие странного сна, который уже не вспомнить, но который оставляет в теле усталость тяжелее бессонной ночи; привычное раздражение на будильник, который всегда звенит слишком громко; и то самое мгновение, когда мир наконец обретает чёткие края.
Но в то утро привычный порядок сломался ещё до первого звонка. Сначала будильник сработал на десять минут раньше, хотя Лена точно помнила, что ставила его на обычное время. Потом на экране телефона на долю секунды высветилось сообщение от самой себя — текст, которого она не писала: «Не просыпайся». И наконец, тишина перестала быть просто отсутствием звуков — она стала густой, плотной, будто сама комната решила задержать дыхание, чтобы не спугнуть то, что пряталось в полумраке.
Лена села на кровати, вглядываясь в знакомые очертания мебели, и вдруг поняла: холод шёл не из приоткрытого окна. Он шёл изнутри самой темноты — будто тени в углах комнаты стали проводниками чего‑то, что не имело температуры, но заставляло кожу покрываться мурашками. В дальнем углу, там, где всегда лежала груда вещей и тень ложилась привычно и безобидно, медленно сгустилась форма — не как силуэт человека, а как отсутствие света, которое приняло очертания чего‑то терпеливого, выжидающего. Форма не двигалась резко, не надвигалась — она просто становилась всё более «настоящей», вытесняя привычные предметы, заставляя их казаться ненастоящими, картонными.
Голос прозвучал не из динамика, не из соседней комнаты и не внутри головы — он будто возник из самой тишины, вибрируя вместе с ней:
— Не пытайся проснуться. Секунды здесь не работают. Я не в твоём расписании. Но я чувствую, как ты смотришь. И мне этого достаточно.
Лена назвала её «Парасомнией» — потому что слово «кошмар» звучало слишком просто, как будто речь шла о дурном сне, который можно забыть за чашкой кофе, а «галлюцинация» — слишком сухо, будто это просто сбой в работе мозга. Сначала Парасомния почти не пугала: она просто наблюдала, проявляясь в странных отблесках зеркала, в тенях, которые двигались не в такт свету, в паузах между звуками, где не должно было быть пауз. Она будто проверяла, насколько внимательно Лена смотрит, насколько готова увидеть то, что не вписывается в утренние ритуалы. Но с каждым разом её присутствие становилось настойчивее — не криком, а тихим, упрямым давлением, как будто реальность вокруг начинала гнуться, подстраиваясь под её ритм, и грань между сном и явью становилась всё тоньше, почти прозрачной.