Вот тут и есть разделение, которое стоит удержать отдельно от сказочной части. Эмитент денег – одна роль. Владелец актива, под который эти деньги печатают, – вторая. Оценщик этого актива – третья. По отдельности каждая роль честная: банкир печатает деньги по своим полномочиям, предприниматель развивает компанию, аналитик оценивает бумагу. Но Ло играл сразу несколько ролей – и если все они у одного и того же человека, оценка перестаёт быть проверкой и становится частью той же схемы, которую должна была проверять.

Пока цена акций растёт, конструкция выглядит гениальной: рост актива обосновывает эмиссию, эмиссия поддерживает рост актива. Проверка приходит не изнутри, а снаружи – когда кто-то захотел выйти не в бумагу, а в монету. Выходить оказалось не во что: обеспечения на всех держателей не было.

Летом 1720-го, Париж. У дверей Banque Royale толпа – люди требуют обменять бумажные деньги на монету. Ещё год назад эти же люди дрались за право купить акции у того же человека, что печатал деньги на эту покупку.

Луизиана, ради которой всё затевалось, реальных доходов так и не принесла – актив по большей части существовал в проспектах компании, не на земле. Ло бежал из Франции без гроша. Игрок, поставивший на карту целую национальную экономику, закончил как начинал – без состояния, за карточным столом. Умер в Венеции: на собственной схеме не заработал даже её автор.

А что с самой Францией? Госдолг, ради которого всё затевалось, к 1721 году формально не вырос – просто большую его часть перевели в ренту под 2% годовых, тихо списав реальную стоимость. Долговую проблему государства действительно смягчили. Ценой стало примерно 80% частных состояний, вложенных в бумаги, банкноты и счета – а вместе с ними доверие к банкам и бумажным деньгам, которого во Франции не будет ещё сто лет, вплоть до революции 1789 года.

Так закончился один из первых опытов ввести бумажные деньги в экономику целой страны.

Авантюра не удалась. За попытку – спасибо.
(А. Вознесенский, «Юнона и Авось»)