и заколоты карандашом, на шее платок цвета ржавчины. Андрей сел напротив неё. Она что-то сказала, и он засмеялся.

Я давно не видела, чтобы он так смеялся. Запрокинув голову, со всем лицом.

Женщина протянула ему бумажную полоску. Он поднёс её к носу, закрыл глаза. Покачал головой. Она взяла другую. Он понюхал и долго сидел неподвижно, а потом сказал что-то и положил ладонь на стол, рядом с её рукой. Не на руку. Рядом.

Мне этого хватило.

Домой я ехала, не помню как. В маршрутке какая-то девочка держала букет сирени, и меня чуть не стошнило. Я вышла на две остановки раньше и шла пешком, через парк, мимо качелей, на которых когда-то качала Дашу.

Дома я достала с антресолей коробку из-под сапог. Не знаю, зачем. Письмо Олега Степановича лежало там же, где я его оставила, только конверт пожелтел по краям. Я его не открывала. Просто держала в руках и думала, что вот, оказывается, справедливость существует. Что всё возвращается.

Андрей пришёл в девятом часу. От него пахло сиренью и жжёным сахаром так сильно, что запах зашёл в квартиру раньше него.

«Ужинать будешь?» спросила я.

«Буду. Голодный как волк». Он разулся, прошёл на кухню, открыл кастрюлю. «О, котлеты».

«Где ты был?»

Он замер с крышкой в руке. Совсем ненадолго, на секунду, может, меньше. Но я двадцать шесть лет смотрела на этого человека и видела, как у него дёрнулась жилка на шее.

«На работе. «Тойота» эта проклятая…»

«Андрей. Я тебя видела. На Садовой».

Он медленно положил крышку обратно на кастрюлю. Повернулся. Лицо у него было не испуганное, а какое-то растерянное, как у ребёнка, у которого раньше времени нашли подарок под матрасом.

«Ты за мной ходила?»

«Ходила». Голос у меня сорвался. «Кто она?»

«Нин, это не то, что ты думаешь».

«А что я думаю? Скажи мне, что я думаю, раз ты такой умный!»

Он сел на табуретку. Табуретка скрипнула, у неё давно расшаталась ножка, он обещал подклеить ещё зимой.

«Я не могу сейчас объяснить. Правда не могу. Подожди немного, недели две, и я всё…»

«Две недели?» Я засмеялась, и смех этот был противный, чужой. «Чтобы что? Чтобы ты решил, с кем тебе лучше?»

«Нина».

«Ты спрашивал у Даши про мои духи. Ты сравниваешь. Ты сидишь там с ней, нюхаешь её бумажки и смеёшься. Я видела, как ты смеялся, Андрей. Ты со мной так десять лет не смеялся!»

Он поднял на меня глаза. И сказал очень тихо, почти без голоса:

«А ты со мной?»

Я не ответила. Ушла в комнату, закрыла дверь. Он не пошёл за мной. Я слышала, как он долго сидел на кухне, а потом звякнула тарелка, и он всё-таки стал есть котлеты, холодные, прямо из кастрюли.

Наутро я собрала сумку и уехала к сестре в Подольск. Люба жила одна в двушке на пятом этаже без лифта, с котом и рассадой помидоров на всех подоконниках. Она открыла мне в халате, увидела сумку и ничего не спросила. Только сказала: «Разувайся, у меня полы мытые».

Три дня я почти не выходила из её маленькой комнаты. Спала, просыпалась, смотрела в потолок, где в углу темнело пятно от старой протечки, похожее на карту какой-то несуществующей страны. Люба приносила мне чай с чабрецом и молча забирала пустые чашки. Кот приходил и ложился мне на ноги, тяжёлый, горячий, пахнущий пылью.

Андрей звонил. Первый день семь раз, второй три, на третий один. Я не брала трубку. Потом пришло сообщение, короткое, он вообще не умел писать длинно: «Нина, вернись. Я всё скажу. Только приезжай сама, по телефону нельзя».

Я не ответила и на это.

Даша позвонила вечером третьего дня, и её я не смогла сбросить.

«Мам, вы что, с ума сошли оба? Папа сидит как пришибленный, ничего не ест. Я вчера к нему заехала, он кроссворд один и тот же второй день решает».

«Даша, это наше дело».

«Ваше, ага. Только я вас обоих потом по больницам собирать буду». Она помолчала. «Он мне не говорит, что случилось. Говорит, ты сама должна. Мам, что он такого сделал?»