«Сказала, что ты никакими не пользовалась. Ты же всегда говорила, что…

«Сказала, что ты никакими не пользовалась. Ты же всегда говорила, что на работе нельзя, пациенты аллергики». Она пожала плечами. «Он ещё переспросил: совсем никакими? Я говорю: совсем. Он сказал «ладно» и трубку положил. Я думала, он тебе на день рождения что-то выбирает».

День рождения у меня в ноябре. Был май.

Тамара, моя подруга ещё с медучилища, выслушала меня в ординаторской во время обеда и сказала то, чего я боялась.

«Нинка, ну ты как маленькая. Он у тебя спрашивает про духи, значит, сравнивает. Значит, у той духи есть, а у тебя нет, и ему интересно стало, как это было бы с тобой».

«Тамар, ему пятьдесят лет».

«И что? Моему Витьке было пятьдесят два, когда он к этой своей бухгалтерше ушёл. Пятьдесят лет, Нина, это у мужиков самый опасный возраст. Они понимают, что ещё чуть-чуть, и всё, пенсия, давление, внуки. И начинают метаться».

Она резала огурец прямо на крышке контейнера, тупым ножиком, и сок тёк ей на пальцы. Тамара после развода стала резкой, будто с неё содрали кожу и она теперь всем подряд показывала, где болит.

«Проследи за ним», сказала она. «Один раз. Чтобы не мучиться».

«Я не буду за мужем бегать по городу».

«Тогда мучайся».

Я промолчала. Взяла её огурец, откусила, он был водянистый и пах грядкой. Тамара смотрела на меня с жалостью, которую я не выносила.

Теперь я должна рассказать тебе то, что не рассказывала никому. Даже Тамаре. Даже маме, пока она была жива.

Пятнадцать лет назад, когда Даше было девять, я чуть не ушла от Андрея. Не к кому-то в постель, нет, до этого не дошло. Но дошло до другого, может быть, худшего. У нас в поликлинике работал хирург, Олег Степанович, вдовец, тихий, с длинными пальцами и привычкой напевать что-то из Шуберта, когда мыл руки. Мы с ним разговаривали. Сначала о пациентах, потом о книгах, потом обо всём. Он однажды сказал, что от меня пахнет спокойствием, и я неделю ходила как пьяная от этих слов.

Он написал мне письмо. Настоящее, на бумаге, в конверте. Предлагал уехать с ним в Калугу, там ему дали место заведующего отделением. Писал, что Дашу заберём, что он её полюбит как свою. Я прочла это письмо в туалете поликлиники, сидя на опущенной крышке унитаза, и плакала так, что потом пришлось врать про аллергию.

Я не поехала. Олег Степанович уехал один, через два года я узнала, что он женился. А письмо я не выбросила. Оно лежало в коробке из-под зимних сапог на антресолях, под старыми Дашиными рисунками. Пятнадцать лет лежало.

Почему я тебе это говорю? Потому что, когда я нюхала воротник Андреевой куртки, я думала не только о нём. Я думала: а вдруг он узнал? Вдруг нашёл и теперь мстит? Или просто решил, что раз я могла, то и он может.

Стыдно так думать. Но я думала.

В четверг я отпросилась с работы пораньше, сказала заведующей, что давление. Она махнула рукой, ей было не до меня. Я доехала на маршрутке до Заводской и встала на другой стороне улицы, у киоска с шаурмой, откуда пахло жжёным луком и дешёвым маслом.

Андрей вышел из ворот сервиса в начале шестого. Не в рабочем комбинезоне, а в чистой рубашке, той, голубой, которую я гладила ему на Дашин выпускной. Он постоял, посмотрел на часы и пошёл не к остановке, а в сторону центра. Пешком.

Я шла за ним метрах в пятидесяти, как в дурацком кино. Сердце колотилось, ладони вспотели, сумка била по бедру. Один раз он остановился у светофора и обернулся, и я шарахнулась за спину какого-то мужика с собакой. Собака на меня тявкнула. Андрей не заметил.

Он свернул на Садовую, где старые купеческие дома с облупленной лепниной, и вошёл в полуподвальную дверь. Над дверью висела маленькая деревянная табличка, я подошла ближе, когда он скрылся. Там было написано от руки, белой краской: «Парфюмерная мастерская. Л. Гурьева».

Окно было низкое, почти вровень с тротуаром. Я присела, будто завязываю шнурок. Внутри горел жёлтый свет, стояли полки с маленькими стеклянными флаконами, сотни флаконов, и стол, заваленный бумажными полосками. За столом сидела женщина. Лет сорока пяти, может, чуть больше, волосы собраны в небрежный пучок