Аромат любви

Куртка висела на крючке в прихожей, и от неё пахло сиренью. Я стояла с мокрыми руками, потому что как раз мыла посуду, и не могла заставить себя отойти.

Знаешь, как пахнет мужчина, с которым прожила двадцать шесть лет? Я знала. Андрей пах бензином, холодным железом и хозяйственным мылом, которым оттирал руки после гаража. Иногда к этому добавлялся табак, хотя курить он бросил ещё при Брежневе, как сам шутил, и курил только на поминках. А тут была сирень. И под ней, глубже, что-то горьковато-сладкое, похожее на сахар, забытый на плите.

Я поднесла воротник к лицу. Ткань была шершавая, с катышками, которые я сто раз обещала срезать. Запах сидел в ней плотно, как будто его не случайно задели в автобусе, а прижимались долго.

«Нин, ты чего там застыла?» Андрей выглянул из комнаты, в майке, с газетой кроссвордов в руке.

«Да так. Пуговица болтается».

«Пришьёшь потом. Слушай, птица, пять букв, на «к» кончается».

«Иволга не подходит?»

«Иволга на «а»». Он почесал затылок карандашом. «Ладно, сам».

И ушёл. А я осталась держать его куртку, как чужую вещь, найденную в шкафу у соседей.

Ночью я лежала и слушала, как он дышит. Андрей всегда засыпал быстро, ложился на правый бок, подтягивал колено и через минуту начинал посапывать с тихим присвистом. Раньше этот присвист меня раздражал. Теперь я ловила каждый вдох и думала: а с ней он так же спит? Тоже на правом боку?

Глупость, конечно. Я себе это сказала раза четыре. Мало ли где пахнет сиренью в мае. Он чинил машины в автосервисе на Заводской, клиенты разные, женщины тоже заезжают. Могла какая-нибудь дама в салоне ароматизатор повесить, а он полдня в её машине копался.

Но ароматизаторы пахнут иначе. Я двадцать лет проработала процедурной медсестрой в районной поликлинике и запахи различаю, как собака. Хлорка, спирт, йод, мокрые бахилы, пот испуганного человека перед уколом. Ароматизатор в машине пахнет химией и ёлкой, даже если на нём написано «ваниль». А этот запах был живой и тёплый.

Утром я встала раньше него и сварила гречку. Он вышел на кухню, поцеловал меня в макушку, как всегда, и сел есть. Я смотрела на его руки. Чёрные полоски под ногтями, ссадина на костяшке, обручальное кольцо, которое он давно не снимал, потому что палец раздался и кольцо не проходило через сустав.

«Ты сегодня поздно?» спросила я.

«Как пойдёт. Там «Тойоту» пригнали, с коробкой беда». Он подул на ложку. «А что?»

«Даша вечером обещала зайти».

«А, ну я постараюсь».

Он не посмотрел на меня. Или посмотрел, но мимо. Я не могла понять, это мне кажется или всегда так было, а я раньше не замечала.

Даша пришла в восьмом часу, с пакетом из пекарни и с новой стрижкой, коротко, по-мальчишески, отчего её шея казалась ещё тоньше. Ей было двадцать четыре, она снимала квартиру с подругой на другом конце города и работала администратором в стоматологии. На отца она была похожа до смешного: тот же упрямый подбородок, та же манера тереть переносицу, когда думает.

«Мам, ты бледная какая-то».

«Нормальная я. Смена тяжёлая была, прививочный день».

«Опять детей кололи?» Она поморщилась. «Как ты это выдерживаешь, я бы с ума сошла от визга».

Я налила ей чаю и долго не решалась. А потом всё-таки спросила, как бы между прочим, не замечала ли она, чтобы папа в последнее время был какой-то другой.

Даша замерла с куском пирога у рта.

«В смысле другой?»

«Ну, не знаю. Задумчивый. Уходит куда-то».

«Мам». Она положила пирог на блюдце. «Ты что-то знаешь?»

«Ничего я не знаю. Просто спрашиваю».

Она смотрела на меня долго, и я вдруг поняла, что у моей дочери взрослые глаза. Не те, что были в пятнадцать, когда она хлопала дверью и кричала, что мы её не понимаем. Внимательные, усталые, чуть насмешливые.

«Он мне звонил неделю назад», сказала Даша. «Спрашивал, помню ли я, какими ты духами пользовалась, когда я маленькая была».

У меня во рту стало сухо.

«И что ты ответила?»