В Котлас мы вернулись поздно вечером. Пётр довёз нас прямо к районной…

В Котлас мы вернулись поздно вечером. Пётр довёз нас прямо к районной больнице, кирпичному трёхэтажному зданию с облупленной вывеской. Отказался брать деньги, сказал только: «Привет Сергеевне передайте. Она мне в детстве Гайдара давала читать».

В приёмном покое пахло хлоркой и почему-то мандаринами. Дежурная медсестра, худенькая девочка с хвостиком, сначала не хотела нас пускать. Часы посещения давно закончились.

«Вы ей кто?» спросила она строго.

Фёдор Ильич помолчал. Я видела, как он ищет слова и не находит.

«Жених», сказал он наконец.

Медсестра подняла брови, посмотрела на его седую голову, на трость, которую ему одолжила Зинаида. И что-то в его лице заставило её промолчать. Она встала из-за стола и кивнула: «Пойдёмте. Только недолго».

Мы шли по длинному коридору с зелёными стенами. Николай поддерживал отца под руку, я несла пакет с тетрадями. Где-то за дверью кашлял старик, работал телевизор, звякали тарелки на тележке.

Ты когда-нибудь шёл к человеку, которого ждал полжизни? Я никогда. Но в тот вечер мне казалось, что я иду вместе с ним, и каждый шаг по этому коридору стучит у меня в висках.

Палата номер семь. Четыре койки, три пустые. На четвёртой, у окна, лежала маленькая седая женщина под серым больничным одеялом. Капельница, пикающий монитор, стакан с водой на тумбочке.

Николай остался у двери. Я тоже. Фёдор Ильич пошёл один.

Он шёл медленно, тяжело опираясь на трость. Остановился у кровати. Долго смотрел на её лицо, исхудавшее, в морщинах, с закрытыми глазами. Потом снял кепку, впервые за всё время, что я его знала.

Волосы у него оказались совсем белые и редкие.

«Лина», позвал он тихо.

Она не шевельнулась. Монитор пискнул ровно и равнодушно.

Фёдор Ильич сел на стул рядом с кроватью. Достал из кармана синюю варежку с оленем. И бережно, словно боялся разбудить, надел её на её руку, лежавшую поверх одеяла.

А потом стал говорить. Негромко, без остановки, как будто читал вслух книгу. Про мать, про Тамару, про завод. Про Веру, которая ни разу его не упрекнула. Про сына и внуков. Про то, что он прочитал за эти годы всего Паустовского, все шесть книг «Повести о жизни», и теперь наконец всё понял.

Я не слышала всех слов. Да и не надо было. Я стояла у двери, и слёзы текли сами, а Николай рядом смотрел в пол и шмыгал носом, как мальчишка.

Минут через двадцать медсестра заглянула в палату и хотела что-то сказать. Но так и не сказала. Потому что в этот момент рука в синей варежке шевельнулась.

Сначала чуть-чуть. Пальцы сжались внутри шерсти, будто нащупывая что-то знакомое.

Потом Ангелина открыла глаза.

Она смотрела на потолок, на лампу, на капельницу. И медленно повернула голову к человеку, который сидел рядом.

Я видела её лицо сбоку. Сначала на нём было только недоумение. Потом она перевела взгляд на варежку на своей руке. И снова на него.

«Федя», сказала она. Голос был слабый, хриплый, но совершенно ясный. «Ты задержался».

Он засмеялся и заплакал одновременно. Наклонился и прижался лбом к её руке, к синей шерсти с белым оленем.

«Задержался, Линочка. Прости. Я на поезд опоздал».

И тогда она улыбнулась. Я никогда не забуду эту улыбку. Так улыбаются люди, которые всю жизнь были уверены в чём-то, а мир им не верил, и вот наконец они оказались правы.

«Я знала», прошептала она. «Я всегда знала, что ты живой».

Мы с Николаем тихо вышли в коридор. Медсестра стояла у окна, вытирала глаза рукавом халата и делала вид, что смотрит на улицу.

Что было дальше? Я знаю только то, что мне рассказали потом по телефону. Ангелине Сергеевне сделали операцию через три дня. Она перенесла её, хотя врачи сомневались. Фёдор Ильич всё это время жил в Котласе, в гостинице у вокзала, и каждое утро приходил в больницу с термосом чая и одной тетрадкой из сундука. Он читал ей её же письма, год за годом.