ХРАП

Вика шла с магазина — два пакета в руках, ручки впились в пальцы. Тропинка вела через пустырь, мимо заброшенной фермы. Село давно спало, только собаки брехали за заборами, и фонарь на столбе мигал, грозя погаснуть.

И тут она услышала.

Храп. Не человеческий. Так храпят трактора на морозе — с надрывом, с хрипом, с металлическим скрежетом. Он шёл со стороны фермы, из-под обвалившейся крыши, и от него дрожал воздух. Вика остановилась. Пакеты потяжелели.

— Господи, — прошептала она. — Кто ж так спит?

Она подошла ближе. Окно фермы было выбито, рама торчала ржавыми зубами. Вика заглянула внутрь. Темнота, пыль, запах гнилой соломы. И в углу, под кучей грязных пакетов, — бугор. Человек. Храп шёл от него, и с каждым всхрапом пакеты вздрагивали.

Вика смотрела и чувствовала, как в груди что-то сжимается. Мужик лет пятидесяти, лицо серое, щетина, руки в ссадинах. Рядом — пустая бутылка. Водка. Дешёвая, судя по этикетке.

— Эх, — выдохнула Вика. — Ну куда ж ты так.

Она забрала бутылку. Вылила остатки в траву, сполоснула из своей фляги. Сбегала к колонке — благо, рядом, — набрала воды. Вернулась. Достала из аптечки таблетку от похмелья. Положила всё рядом с мужиком. Присела на корточки.

— Дядь, — позвала она. — Дядь, проснись.

Храп оборвался. Мужик дёрнулся, заворочался. Вика отступила на шаг. Он открыл глаза — мутные, красные. Посмотрел на неё. Потом на воду. Потом снова на неё. И в его взгляде что-то щёлкнуло.

— Пей, — сказала Вика. — Легче станет.

Он схватил бутылку. Не пил — вцепился, как в спасательный круг. Пальцы скрючились, ногти обломаны. И вдруг он заговорил. Быстро, неразборчиво, будто выплёвывал слова:

— Ты... ты чего... ты зачем... не надо... не надо меня...

— Дядь, ты чего? — Вика попятилась. — Я помочь.

Он встал. Резко. Слишком резко для человека, который только что спал пьяным сном. И шагнул к ней.

— Не подходи! — крикнула Вика.

Он не слушал. Шёл, и его ноги двигались неправильно — слишком плавно, слишком ровно, как на шарнирах. Голова дёргалась из стороны в сторону, и из горла вырывалось что-то нечленораздельное — не слова, а скрежет, хрип, вой.

Вика рванула. Пакеты полетели в траву, яблоки покатились. Она бежала через пустырь, и подошвы шлёпали по грязи. За спиной — топот. Тяжёлый, частый. И этот скрежет. Ближе. Ближе.

Она никогда так не бегала. Ветки хлестали по лицу, лёгкие горели, в боку кололо. Забор, калитка, двор. Она влетела в сени, захлопнула дверь, провернула ключ. За дверью — удар. Потом ещё. Потом — тишина.

Вика сползла по стене на пол. Дыхание рвалось, руки тряслись. За дверью было тихо. Слишком тихо. Она подползла к окну, выглянула в щель между занавесками.

Мужик стоял посреди двора. Не двигался. Смотрел прямо на окно. И в его глазах — Вика видела — не было ничего человеческого. Только пустота. И ещё что-то. Движение. Медленное, как черви в земле.

А потом из него полезли бесы.

Не дым, не тени — что-то плотное, бугристое, серое. Оно выпирало из-под кожи, разрывая рубаху. Спина вздыбилась, треснула, и наружу полезли отростки — тонкие, извивающиеся, покрытые слизью. Они хватались за воздух, тянулись к окну. Лицо мужика растянулось, рот открылся шире, чем мог, и из него тоже полезло — клубок серых нитей, которые свивались, пульсировали, тянулись к Вике.

Она отшатнулась. Задёрнула занавеску. Прижала ладонь ко рту. За окном — хлюпанье. Мягкое. Влажное. Будто мокрое полотно шлёпало по стене. И скрежет — теперь громче. Ближе. По стеклу.

Вика зажмурилась. И в темноте за веками увидела то же самое — серые нити, тянущиеся к ней. Она открыла глаза. Занавеска дёргалась. Стекло трещало. Медленно. Как лёд весной.

И тут в дверь постучали.

— Вика! — голос соседки, тёти Любы. — Вика, ты дома? Чего свет не горит?

Вика рванула к двери. Открыла. Тётя Люба стояла на крыльце, в халате, с фонариком. За её спиной — двор. Пустой. Мужика не было. Только трава примята, и на ней — слизь. Радужная. Пульсирующая.

— Тёть Люб, — выдохнула Вика. — Там... на ферме... он...