Старик Семён жил на окраине деревни, почти у самого леса. Дом его…
Загружаем изображение…
Старик Семён жил на окраине деревни, почти у самого леса. Дом его стоял в стороне от других, будто сам по себе сторожил границу между людьми и лесом. А рядом, на старом сухом вязе, каждый день сидел огромный чёрный ворон. Он не кричал, не метался, а просто сидел, будто ждал чего-то. И смотрел. Прямо в глаза.
Семён сперва не обращал внимания: мало ли птиц. Но потом заметил странность — куда бы он ни пошёл, ворон был там. На заборе, на крыше сарая, на ветке прямо над его тропинкой. И всегда молчал. Только поворачивал голову вслед за ним, медленно, будто отсчитывал шаги.
Однажды вечером Семён вышел за дровами. Сумерки уже легли на землю, и воздух стал тяжёлым, влажным. Ворон сидел на перекладине ворот и не шевелился. Старик хотел было пробурчать что-то вроде «Ну чего уставился?», но слова застряли в горле. Птица вдруг наклонила голову так, что её глаз оказался точно на уровне его взгляда — и в этом глазу не было ничего птичьего. Там была тишина. Такая, в которой не хочется оставаться одному.
В ту ночь Семёну приснился странный сон: будто он идёт по лесу, а вокруг не деревья, а чьи-то вытянутые тени, и все они шепчут одно слово — «пора». А над ним кружит тот самый ворон, только теперь его крылья были не чёрными, а будто из дыма, и каждый взмах гасил по одной звезде на небе. Когда Семён проснулся, он почувствовал, что в комнате кто-то есть. Он медленно повернул голову к окну — и увидел силуэт птицы на фоне серого рассвета. Ворон не шевелился, но его клюв был чуть приоткрыт, будто он только что произнёс что-то беззвучное.
На следующее утро соседка зашла к Семёну за солью и нашла дом пустым. Дверь была приоткрыта, на столе остывал недопитый чай. А на подоконнике лежала чёрная перышко — длинное, с металлическим отливом, как будто не от птицы, а от чего-то, что никогда не жило.
С тех пор в деревне стали замечать: если кто-то долго не может уснуть и слышит за окном тихий скрежет, будто кто-то возится на крыше, — лучше не подходить к окну. Потому что иногда на карнизе сидит ворон. И он не просто смотрит. Он ждёт, когда ты наконец решишь, что готов услышать то, что он пришёл тебе сказать.
Семён сперва не обращал внимания: мало ли птиц. Но потом заметил странность — куда бы он ни пошёл, ворон был там. На заборе, на крыше сарая, на ветке прямо над его тропинкой. И всегда молчал. Только поворачивал голову вслед за ним, медленно, будто отсчитывал шаги.
Однажды вечером Семён вышел за дровами. Сумерки уже легли на землю, и воздух стал тяжёлым, влажным. Ворон сидел на перекладине ворот и не шевелился. Старик хотел было пробурчать что-то вроде «Ну чего уставился?», но слова застряли в горле. Птица вдруг наклонила голову так, что её глаз оказался точно на уровне его взгляда — и в этом глазу не было ничего птичьего. Там была тишина. Такая, в которой не хочется оставаться одному.
В ту ночь Семёну приснился странный сон: будто он идёт по лесу, а вокруг не деревья, а чьи-то вытянутые тени, и все они шепчут одно слово — «пора». А над ним кружит тот самый ворон, только теперь его крылья были не чёрными, а будто из дыма, и каждый взмах гасил по одной звезде на небе. Когда Семён проснулся, он почувствовал, что в комнате кто-то есть. Он медленно повернул голову к окну — и увидел силуэт птицы на фоне серого рассвета. Ворон не шевелился, но его клюв был чуть приоткрыт, будто он только что произнёс что-то беззвучное.
На следующее утро соседка зашла к Семёну за солью и нашла дом пустым. Дверь была приоткрыта, на столе остывал недопитый чай. А на подоконнике лежала чёрная перышко — длинное, с металлическим отливом, как будто не от птицы, а от чего-то, что никогда не жило.
С тех пор в деревне стали замечать: если кто-то долго не может уснуть и слышит за окном тихий скрежет, будто кто-то возится на крыше, — лучше не подходить к окну. Потому что иногда на карнизе сидит ворон. И он не просто смотрит. Он ждёт, когда ты наконец решишь, что готов услышать то, что он пришёл тебе сказать.