Сегодня пришлось говорить самое страшное: у ребёнка острый лейкоз.…

Сегодня пришлось говорить самое страшное: у ребёнка острый лейкоз. Эти слова будто не помещаются в комнате, они звучат как что-то чужое, неправильное, будто сказаны не тобой. Ты смотришь на родителей — и видишь, как мир у них рухнул. И ты стоишь рядом, хочешь удержать, но сама уже не держишься. А ещё тяжелее оттого, что ты не просто свидетель этой боли — ты тот, кто её принёс. Да, говорила чётко, по делу. И я плакала вместе с ними. Не потому что не должна, не потому что это «непрофессионально», а потому что нельзя стоять рядом с такой бедой и оставаться сухой. Врач — не камень. Мы тоже чувствуем, тоже боимся за этих детей, тоже сжимаемся от мысли, сколько им предстоит пройти, это не значит, что мне не больно . Врач тоже слышит, как эти слова бьют по сердцу. Я вижу как мама падает и рыдает в голос, а у отца сжимаются пальцы, как он просто молча смотрит в одну точку, не в силах принять услышанное. А перед глазами Егорка — этот мальчишка с ясными голубыми глазами и пшеничными волосами. Такой светлый… и вдруг — эта огромная, тяжёлая болезнь. И от этого контраст становился ещё невыносимее: хрупкость детства против тяжести диагноза. Эта минута — когда мы плакали рядом, не пряча слёз, — она тоже часть помощи. Иногда самое важное, что ты можешь дать, — это просто признать: да, это страшно, да, это несправедливо, и я здесь, я с вами. Дальше будет лечение, будут протоколы, будут шаги. Но сегодня была эта минута. И я не стыжусь своих слёз.