Истории из жизни бойцов

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

Зелёный огонёк «Гэтсби»
 
Уникальный позывной, который не услышишь нигде и ни при каких обстоятельствах, – это по-настоящему штучный товар.
Казалось бы, нет ничего проще: придумал себе кодовое имя – и всё, отличаешься от всех. Но нет, пройдёт совсем немного времени, и ты обязательно встретишь бойца, у которого фантазия развивалась в одном направлении с тобой. Знаю это по себе.
В 2022-м году я стал «Адлером» и был уверен в своей эксклюзивности. Но далеко ходить не пришлось: уже через пару месяцев выяснилось, что только в моём полку есть ещё минимум двое бойцов, выбравших такой же позывной. А сколько «Адлеров» наберётся в масштабе всей специальной военной операции, боюсь себе даже представить.
Потом я стал коллекционировать уникальные позывные. Записывал себе в блокнот, а если они попадались мне впоследствии ещё раз, вычёркивал. И по-настоящему исключительных и единственных в своём роде позывных не набралось даже на страничку.
«Гэтсби» - один из них. Хорошо помню его обладателя. Широкоплечий, с огненно-рыжей шевелюрой, с усталым отрешённым взглядом. Боец нехотя отвечал на вопросы и делал это только потому, что так приказал его командир. Поняв, что ничего интересного из собеседника мне вытащить не удастся, я заканчивал интервью по шаблонному образцу. Чья поддержка помогает ему на передовой? Чем он займётся после победы? Кто ждёт его дома?
– Никто, – ответил «Гэтсби» на мой последний вопрос.
– Совсем никто? – переспросил я, а затем зачем-то добавил, что так не бывает.
Боец посмотрел на меня без злости. Только с той усталой вежливостью, с которой человек смотрит на того, кто ещё не понял простых вещей. Потом закурил, долго не отвечал.
– Я детдомовский, – произнёс он наконец. – Один на белом свете. Женой не обзавёлся, ну и детьми, соответственно, тоже.
Мой собеседник усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
– А почему «Гэтсби»? – задал я вопрос, который уже давно вертелся у меня на языке.
Боец затянулся сигаретой, и дым на мгновение скрыл его лицо. Где-то далеко глухо ударило, будто кто-то захлопнул тяжёлую дверь в пустом доме.
– В детдоме была книга. Старая, без обложки. Про богача, создавшего вокруг себя блестящий фасад, но за ним скрывались одиночество и внутренняя пустота. Каждую ночь он смотрел на зелёный огонёк через залив. Там жила его Любовь. Думал, если станет богатым и знаменитым, она вернётся, – мой собеседник запнулся, и мне вдруг стало ясно, что он больше не скажет ни слова.
Вечером я уехал. Потом мне ещё несколько раз приходилось слышать о «Гэтсби». Что он получил орден Мужества. И что однажды не вернулся с боевого задания. Я не проверял – боялся узнать точно.
Есть имена, которые лучше просто оставить в блокноте.
Уникальный позывной – это действительно штучный товар. Но человек, который за ним стоит, более уникальный – с его недосказанной любовью, с его мечтами и зелёным огоньком где-то далеко впереди. Такого не придумать дважды. И не заменить никем.

Позывной Адлер

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

ОБРАЩЕНИЕ С ФРОНТА КО ВСЕМ, КТО В ТЫЛУ.

Я на этой войне , Я забыл, что такое быть человеком. Я стал инструментом.
Я прошёл через многое. И сейчас говорю не как герой, как назвал нас В.В Путин и элитой России. А как обычный человек. Мой прежний патриотизм, честно говоря, сильно поистёрся. Он сталкивается с тем, с чем сталкиваемся мы здесь: с воровством, с равнодушием, с коррупцией. Но главное — я чувствую, как рвётся связь с теми, ради кого всё это затевалось. С семьёй, с друзьями, с соседями, с теми людьми с которыми ты ездил в автобусе и здоровался на улице.
Многие думают, что мы тут «хорошо зарабатываем». Скажу так: качество моей работы измеряется не деньгами, а временем. Чем лучше я работаю — тем дольше живу. А чтобы работать хорошо, я должен вкладывать в своё выживание, как бизнесмен вкладывается в своё дело. Последние деньги, последние силы. Моя реальная зарплата — это шанс прожить лишний день.
Я забыл, что такое спать в тишине, что такое суббота, воскресенье или праздники, что такое просто пройтись по асфальту, не оглядываясь. Дождь и туман для нас — не погода, а шанс. Мы разучились жить в вашем мире, где есть водопровод, горячая еда, электричество и планы на завтра.
Я не жалуюсь. Я пытаюсь донести простую мысль: Война не закончится сама! Победа будет! Но пока она не наступила, здесь, в грязи и холоде, остаёмся мы. Ваши соседи, мужья, братья, сыновья, отцы ваших детей.
Мы делаем своё дело не для наград. Мы делаем его, чтобы ваша жизнь — жизнь наших семей — жизнь нашей Страны, оставалась прежней. Спокойной. Обычной.
Но нам нужна ваша память. Ваше неравнодушие. Нам нужно знать и чувствовать, что за нашими спинами — не пустота, а страна, которая помнит, ценит и ждёт. Не героев на плакатах — а живых, уставших людей, которые тоже хотят домой.
Не дайте этой связи порваться. Помните о нас. Пишите нам. Спрашивайте, как дела. Рассказывайте о простых вещах — о том, как пахнет свежий хлеб, как смеётся ваш ребёнок. Это для нас — не просто слова. Это та самая жизнь, ради которой мы терпим, страдаем и боремся. Ради которой ещё можем верить. Слава России, сила ВДВ, С любовью к вам ,Честь имею! 🫡.
Р. О.

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

Я вернулся с войны. Но иногда мне кажется, что вернулось только тело.
Здесь всё так, как я представлял там: горячая вода, чистая постель, знакомые голоса. Можно выйти из дома и не оглядываться на небо. Можно лечь спать, не думая, успеешь ли проснуться. Я столько раз мечтал об этой жизни — почему же теперь не всегда понимаю, как в ней жить?
За столом спрашивают, буду ли я чай. Я отвечаю. Кто-то рассказывает, что сломалась машина, что на работе опять поругались. Я слушаю, стараюсь не выпадать из разговора. Эти люди мне дороги. Их заботы настоящие. Просто иногда между их словами и мной будто стоит толстое стекло.
И тогда приходит мысль, которую стыдно произнести: я хочу обратно.
Не под обстрел. Не в холод. Не к тому утру, о котором до сих пор не могу рассказывать. Я не хочу снова бояться и не хочу, чтобы кто-нибудь ещё не вернулся.
Я хочу к ребятам. Услышать знакомое: «Ну что, живой?» Сесть рядом, передать кружку, помолчать. Там не нужно было долго объяснять, почему у тебя такой взгляд. Там знали, когда лучше не спрашивать. И я знал, что делать: кому помочь, что принести, кого сменить. Иногда здесь я стою посреди собственной кухни и не могу решить даже, с чего начать день.
Дома мне говорят: «Теперь всё позади». Я киваю, потому что понимаю, чего они хотят. Они ждали меня. Боялись за меня. Им нужно знать, что я наконец здесь.
Но как сказать, что для меня не всё позади? Что я могу смеяться вместе с ними, а через минуту вспомнить человека, который уже никогда не сядет с нами за стол? Что мне бывает неловко от самого простого счастья — от тёплого хлеба, от долгого сна, от того, что завтра у меня есть?
Иногда кажется: вернуться туда было бы легче, чем объяснить всё это здесь. Снова оказаться среди людей, которым не нужны объяснения.
А потом кто-нибудь из близких заглядывает в комнату. Просто спрашивает, не холодно ли мне. Оставляет дверь приоткрытой. И я думаю о том, как долго они ждали возможности задать мне этот обычный вопрос.
Я остаюсь.
Не потому, что всё прошло. И не потому, что больше не тянет назад. Просто мне хочется однажды быть дома целиком. Слушать разговор за столом и действительно слышать его. Просыпаться утром и первым делом думать не о том, кто остался там.
Я пока не умею. Но очень хочу научиться.

От бойца

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

Посмотрите в эти глаза…
Просто всмотритесь в них…
В них — то, что невозможно передать словами, и то, что ни один человек на земле не должен видеть дважды.
В них застыли секунды, когда рядом навсегда уходили боевые товарищи, унося с собой частички их собственных душ.
Эти глаза видели саму смерть, но вопреки всему живы.
Парни рассказывают о том, как они выжили.
Они ползли.
Долго, мучительно, часами, которые казались бесконечной вечностью.
Они вгрызались в разбитую снарядами землю и ползли.
Что давало им силы двигаться, когда надежды уже не оставалось?
Одна мысль, стучавшая в висках: «Надо вернуться. Ради родных. Меня ждут дома».
Бойцы закрывали глаза под свист осколков и видели лица матерей, жён, детей.
Они знали, что дома за них молятся так сильно, что эта любовь держит их на плаву крепче любого бронежилета. 
Они понимали: они обязаны выжить.
Ради тех, кто считает дни до их возвращения.
Из последних, уже нечеловеческих сил, за гранью возможных ресурсов организма, они выползли!
Живите, родные наши бойцы, и всегда возвращайтесь!
Храни вас Бог! 🙏

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

IV.
— Эй! Живые?! Сюда! Сюда, сюда пацаны, бегом!
Голос был далёким, будто из глубокого колодца. Ковалёв уткнулся лицом в край переднего окопа нашей «первомайки». Он больше не мог сделать ни одного движения. Пальцы левой руки окончательно вывихнулись и застыли сухими крючьями.
Из окопа выскочили двое. В брезентовых дождевиках, с автоматами за спиной.
— Сука, да это же Степь! И Дэн с ним!
— Живой?!
— Пацан дышит! Хрипит, но дышит! Быстро, срезай жгуты, тащи в блиндаж!
Чьи-то сильные руки подхватили Дениса Морозова. Ковалёв чувствовал, как тело парня оторвали от его спины. Связывающий их провод звякнул и порвался.
— Дышит... — пробормотал Ковалёв. Его губы едва шевелились. — Чижик... дышит?
— Дышит твой чижик, дед! Живой он! — над ним наклонился молодой мед с позывным «Док». — Давай, Степь, подставь плечо, сейчас мы тебя... Мать твою! Ребята, подсобите! Да у него вся спина наружу! Спины нет!
Парни попытались поднять Ковалёва, но он тяжёлым, налитым свинцом мешком рухнул обратно на землю.
— Не надо... — тихо сказал Ковалёв.
Звон в ушах неожиданно пропал. Наступила удивительная, небывалая тишина. Пропал шум артиллерии, пропал свист пуль, исчезло жужжание дронов. Снег падал прямо ему на открытые глаза. Но Ковалёв больше не моргал. Песчинки грязи больше не резали белки.
— Степь! Степь, держись, браток! — Док судорожно пытался всадить шприц-тюбик с промедолом ему в бедро, но игла гнулась о заскорузлые от крови и морозной грязи штаны. — Степь!!
Ковалёв смотрел вверх, в серое, безнадёжное донецкое небо. Ему вдруг стало очень тепло. Пропал собачий холод, терзавший его трое суток. Исчезла мучительная боль в пояснице. Он снова видел свой сад под Волгоградом. Видел, свою Аннушку стоявшую на веранде и чувствовал как пахнут спелые, тяжёлые сливы, падающие в траву.
«Вытащил... — подумал он спокойно и чисто. — Слышишь, Аня... вытащил я пацана».
Он сделал последний, глубокий, длинный вдох. Вуаль снега над ним на мгновение стала прозрачной и золотой. А потом Ковалёв выдохнул. И больше уже не дышал.
Док медленно опустил руку со шприцем. Он сидел на коленях в грязи, глядя на застывшее, вымазанное в рыжей глине лицо старого бойца. На усах Ковалёва постепенно таял снег, превращаясь в чистые, прозрачные капли.
— Ушёл Степь... — тихо сказал второй боец, снимая шапку прямо под падающим с неба мокрым снегом.
А из глубины блиндажа, сквозь брезентовый полог, пробивался тонкий, слабый, но живой крик Дениски Морозова, возвращаемого к жизни капельницами и нашатырём.
Пацан жил. За него уже было уплачено. Сполна. Без сдачи.

*имена и позывные изменены

https://max.ru/channel_soldatstory

https://t.me/soldatstory

vk.ru/club179229130

III.
Он полз.
Это не было похоже на перемещение человека. Это было движение раненого, полураздавленного червя, который вопреки физике и здравому смыслу тащит за собой остатки собственного тела.
Каждый шаг — точнее, каждое гребущее движение локтями — вырывало из груди Ковалёва животный, горловой хрип. Локти были сбиты до костей, пальцы превратились в кровавые обрубки, которыми он впивался в мёрзлую корку грязи. Сзади на нём висел Дэн. Парень весил килограмм шестьдесят, но сейчас Ковалёву казалось, что он тащит на себе чугунный памятник.
— Степь… тише… я сейчас сползу… — бредил Денис у него над ухом. Его дыхание становилось всё реже, оно обжигало Ковалёву шею холодным потом. — Мама чайник поставила… с малиной… Степь, давай попьём чаю…
— Попьём… — рычал Ковалёв, проталкивая своё тело вперёд ещё на двадцать сантиметров. — Обязательно попьём, сучонок… Только не засыпай. Слышишь?! Пой песни!
— Какие песни… Степь…
— Любые! Ори, блядь! Пой, а то назад поверну!
И Морозов, задыхаясь, утыкаясь носом в окровавленный патч Ковалёва, запел. Тонко, фальшиво, ломаясь на каждом вздохе:«Расцветали яблони и груши… Поплыли туманы над рекой…»
А вокруг рушился мир.
Где-то слева застрекотал крупнокалиберный пулемёт. Пули с противным свистом взбивали фонтанчики грязи в полуметре от них. В воздухе снова зажужжали «птицы». Земля стонала от миномётных вилок.
Ковалёв ничего этого не замечал. Мир сжался до одной точки — до серого камня впереди, до которого надо было дотянуться правой рукой. Дотянулся. Зацепился ногтями. Подтянул своё тело. Подтянул Дэна.
Ещё пять сантиметров.
Ещё десять.
Спину отняло окончательно. Ковалёв больше не чувствовал ног. Он полз только на руках, на одних жилах, на той дикой, нечеловеческой злости, которая рождается в русском мужике, когда его загоняют в угол и хотят сожрать.
— Не отдадим… — шептал он сбитыми в кровь губами. — Не отдадим пацана… Подавитесь, суки…
На пятисотом метре Дениска замолчал. Руки его на шее Ковалёва ослабли и стали сползать.
— Дэнчик! — зарычал Степь, останавливаясь. — Денис, мразь, пой! Пой, кому говорю!
Дэн не отвечал. Его голова бессильно откинулась назад, глаза были полуприкрыты, видна была только мутная белизна белков.
— Нет… Нет, сука, не сметь! — Ковалёв зубами вцепился в рукав Морозова, подтянул его ближе, примотал его руку к своему ремню остатками какого-то провода, найденного в грязи. — Не упустишь… Не отдашь…
Он пополз дальше.
Он уже не видел поля. Перед глазами стояла сплошная красная пелена. Лёгкие горели огнём, изо рта непрерывно капала густая, тёмная слюна.
Каждое движение локтя отзывалось хрустом в суставах. Внутри него что-то оторвалось — он чувствовал, как в животе разливается холодная, смертельная пустота.
Пошёл снег.
Крупные, мохнатые хлопья стали падать на эту растерзанную землю, смешиваясь с кровью, покрывая сгоревшие деревья и два тела, ползущие по глине.

II.
Над лесополосой раздался знакомый, ненавистный, доводящий до судорог звук птицы.
Словно огромный, жирный овод завис над падалью.
— Птица, — выдохнул Степь.
Они замерли. Дэн сжал зубы так, что было слышно, как они трещат. Дрон-камикадзе или разведчик со «сбросом» висел метров в сорока над ними. В объективе его камеры они выглядели просто двумя кусками грязной ветоши среди сожжённого леса.
Секунды тянулись, как густая патока.
Раздался щелчок.
От брюха квадрокоптера отделилась маленькая серая чушка. «ВОГ».
— Врассыпную! — рявкнул Ковалёв, хотя понимал, что Дэн двигаться не может.
Степь не стал отпрыгивать. Он просто выбросил своё грузное тело вперёд и накрыл Дэна сверху. Вдавил его головой в жижу, вцепился пальцами в его бронежилет, зажмурился и сжал челюсти так, что эмаль закрошилась.
Удар.
Не звук, а тупой, чудовищной силы толчок в спину, будто по нему проехал гружённый «Урал». Воздух выбило из лёгких полностью. В ушах вспыхнул и зазвенел тысячеголосый колокольный звон. Затылок обдало кипятком.
Ковалёв не закричал. На войне кричат только новички или те, кому пробило печень. Он просто глухо застонал, вбирая ноздрями грязный вонючий воздух.
— Степь! Степь!— снизу бился Дэн. Его левая рука судорожно ловила Ковалёва за шею. — Ты живой?! Степь!
Ковалёв медленно, сантиметр за сантиметром, поднял голову. Перед глазами плыли красные круглые пятна. Спину жгло пламенем. Он знал этот ожог: осколки пробили заднюю плиту броника и вошли в мягкие ткани вдоль позвоночника. Поясница поплыла, стала горячей и чужой.
— Живой… — вытолкнул он. Голос звучал так, словно его протащили по гравию. — Не дождутся, суки…
— У тебя кровь… Из ушей кровь, Степь!
— Заткнись. Вставай. Точнее… за шею меня бери.
— Не смогу я, Степь, брось меня! — Дэн забился в истерике — Брось, уходи сам! Ты же уйдёшь, ты крепкий! Переползёшь посадку! У тебя же дома жена!
— Заткнись, срань! — Ковалёв сгрёб Дэна за воротник, подтащил его к себе, едва не теряя сознание от вспышки боли в пояснице. — За шею хватайся, говорю! Руками держись! Если отпустишь — сам пристрелю! Понял?!
Парень, дрожа всем телом, обхватил Ковалёва за шею тонкими, костлявыми руками. Степь перевалился на живот.
Перед ними лежал километр. Не километр с лишним , а просто километр открытого поля, изрытого воронками, перечёркнутого сгоревшими деревьями и сплошь заминированного «лепестками». Километр рыжей, размокшей до состояния жидкого теста глины.

I.

Запах был один и тот же, что под Изюмом, что здесь, под проклятым посадочным перекрёстком: гниющая мокрая солома, сгоревший дизель, мёрзлая глиняная пыль и сладковатая, тошнотворная вонь .
Степан Ковалёв — позывной «Степь» — лежал лицом в крошеве разбитого шифера. Лицо онемело от холода и грязи, которая забилась в морщины, в ноздри, под веки. Каждый раз, когда он моргал, песчинки резали белковую оболочку глаз до слёз. Слёз не было — высохли.
Рядом, в заваленном брёвнами перекрытии разрушенной землянки, судорожно дёргался Денис Морозов, двадцать два года, позывной «Дэн».
Дэн был мобилизованным из-под Тамбова. Взрослый парень по документам, а на деле — с тонкой мальчишеской шеей, на которой болтался слишком большой, не по размеру, спасательный свисток, зачем-то повешенный матерью перед отправкой. Сейчас из рассечённого бедра Дэна бежала тёмная, почти чёрная кровь. Жгут-турникет Степь затянул ещё час назад, но резина на морозе дубела, а кость была раздроблена в труху — осколок 120-й мины зашёл сзади, вырвав кусок мяса размером с кулак.
— Степь… — прошептал Дэн. Голос был тонкий, писклявый, как у перепуганного подростка. — Степь, слышишь?
— Морозь пасть, Дэн, — тяжело, с хрипом вытолкнул из себя Ковалёв. Говорить было больно: при взрыве он сильно прижёг язык зубами, во рту стоял стойкий вкус меди. — Силы береги, слышишь.
— Степь… я ног не чувствую. Вообще. Ни правой, ни левой… Степь, там что… нет ничего?
Дэн попытался приподнять голову, но Ковалёв тяжёлой, залепленной глиной ладонью прижал его затылок обратно к сырым брёвнам.
— Есть у тебя всё. Занемели просто. Мороз.
— Не ссы мне в уши, дед… — у Дэна вырвался не то всхлип, не то сухой, лающий кашель. Изо рта на воротник бушлата выплеснулась розовая пена.
Пошла кровь из лёгкого. Вторым осколком, мелким, как спичечная головка, пробило броник под мышкой.
— Я же чувствую… Там пусто. Мешок со слюнями вместо ног…
— Заткнись, кому сказано! — Ковалёв резко повернул голову. Его серые глаза впились в бледное, в сизых пятнах лицо парня. — Мать твоя мне что сказала на вокзале? «Верни Дениску». Я ей что, гроб с песком привезу? Сиди и дыши.
— Не дойдём… — Дэнчик зажмурился, по щекам потекли чистые, прорывающие грязь дорожки. — Степь… Достань «макаров» из моего подсумка. Пожалуйста. Ну сделай ты по-человечески… Я же не выдержу, если они пойдут. Они ж резать будут, Степь…
— Ещё слово про пистолет скажешь — сам ухо откручу, — прорычал Ковалёв. Но рука его, лежавшая на цевье автомата, дрогнула.
Ему самому было сорок восемь. Дома, под Волгоградом, вьюнок заплетал веранду частного дома. Жена Анна наверняка сейчас ходила по пустому дому, переставляла его берцы с места на место и молилась на маленькую иконку на подоконнике. Ковалёв знал эту тоску. Он знал, как умирает земля под берцами, как рвётся металл, но ужаснее всего он знал вот это: когда перед тобой лежит пацан, у которого жизнь ещё даже не началась, а из него уже вытекает последнее тепло, и ты ничего, совсем ничего не можешь сделать.