Яйца совы и ядерный взрыв: Что будет, если леший решит пожарить яичницу с колбасой

Леший Шпотька был существом тонкой душевной организации. В то время как его коллеги по лесному цеху — кикиморы, водяные и прочая болотная номенклатура — предпочитали питаться сырыми пиявками, комарами в собственном соку и мхом, настоянным на утренней росе, Шпотька тайно мечтал о высокой кухне.
Проблема была в том, что лешие, согласно древнему магическому контракту, не могли готовить на открытом огне. От одного вида пляшущего пламени у них начиналась экзистенциальная чесотка, а от запаха жареного лука шерсть на загривке вставала дыбом и начинала светиться в темноте, выдавая их грибникам. Поэтому Шпотька пошел по пути технологического прогресса. В своей самой глубокой берлоге, под корнями вековой сосны, он оборудовал филиал НИИ кулинарной алхимии.
Источником тепла служил старый, списанный за профнепригодность Горыныч по кличке Зюзя. Зюзя страдал хроническим бронхитом, ипохондрией и изжогой, поэтому огнем плевался слабо, зато выдавал стабильные 120 градусов по Цельсию ровным, теплым облачком из левой ноздри. Шпотька загнал трехголового в чугунный котел, накрыл сверху решеткой от старой советской мясорубки и получил идеальный гриль-инкубатор.
Сегодня Шпотька решил замахнуться на блюдо, рецепт которого он выкрал из сознания заблудившегося туриста, уронившего в кусты смартфон. Блюдо называлось «Колбасно-овощная яичница». Звучало как заклинание третьего уровня.
— Так, — бормотал леший, раскладывая на пеньке ингредиенты. — Яйца. Это просто. Сова Марфа уже снесла три штуки. Марфа — птица нервная, яйца у нее с легким привкусом валерьянки и презрения к миру, но для базы сгодится.
Шпотька аккуратно сдул с яиц пыльцу с крыльев фей.
— Колбаса.
С колбасой было сложнее. Гоблин-мясник Жорик, поставщик Шпотьки, в этот раз превзошел сам себя. Он прислал «Охотничью», но, судя по запаху, охотились они всей артелью на старого, очень обиженного тролля. Колбаса кусалась. В прямом смысле: когда Шпотька попытался отрезать кусок заговоренным ножом из корня мандрагоры, батон извернулся и больно тяпнул лешего за палец. Пришлось уговаривать.
— Ну, хороший, ну, мясной, — шептал Шпотька, поглаживая колбасу по кожице. — Не надо меня жрать до готовности, я сам тебя съем. Мы же семья. Ты — белок, я — дух леса. Симбиоз.
Колбаса недоверчиво затихла, но челюсти разжала.
— Овощи.
Шпотька заглянул в лукошко. Там, сбившись в кучу от страха, сидели помидоры-черри, выращенные на компосте из костей упырей. Они светились в темноте недобрым багровым светом и тихонько пульсировали.
Рядом лежал болгарский перец. Один. Но какой. Это был Перец-Понедельник, единственный выживший из элитной гвардии Бабы-Яги. Он был настолько острым, что от одного его вида у Шпотьки начали слезиться глаза, а в радиусе метра пожелтели все поганки. Перец требовал к себе обращения «Ваше Острошество» и имел дворянскую грамоту, заверенную Кощеем Бессмертным.
— Ваше Острошество, — почтительно поклонился Шпотька. — Не соизволите ли вы пожертвовать малой долей своего благородного жара для нужд отечественной кулинарии?
Перец тяжело вздохнул, отчего по поляне пронесся порыв ветра, сдувший шляпу с пробегавшего мимо ежа, и меланхолично отрезал себе плодоножку.
— Руби, плебеи, — прохрипел Перец-Понедельник. — Только знайте, что моя месть будет страшна. Вы будете плакать.
— Это по технологии положено, — кивнул Шпотька и для верности надел две пары болотных галош на руки.
— Лук.
Лук рос на отдельной грядке. Это были луковицы-эпилептики. При попытке их потревожить они впадали в истерику, начинали биться в конвульсиях и выделять едкий газ, от которого лоси в лесу на неделю теряли ориентацию в пространстве и пытались вступить в брак с дубами. Шпотька подкрался к грядке с мешком, накинул его сверху, как на опасного преступника, и резко дернул. Из мешка донеслись сдавленные рыдания и угрозы проклясть род Шпотьки до седьмого колена.
— Соль.
Соль Шпотька добывал сам. Это была «Соль земли Русской», настоянная на слезах непарнокопытных,