"Воровка"
Он четырнадцать лет прятал гордость в книгах, пока деревенская воровка не уличила его во лжи перед БогомСорокасемилетний вельможа заперся в разоренном доме, спасаясь от людей и собственной пустоты. Но в заглохшем саду затрещали сучья, и чужая рука потянулась к барскому добру.
***
Вторая часть...
Когда-то сад славился на всю губернию антоновкой и титовками, а теперь одичал: мокрые ветви сплелись в чащу, усыпанную черными листьями.
И среди этой черни вдруг блеснуло светлое пятно.
Под раскидистой яблоней стояла девица.
На ней были серая душегрейка, подоткнутая юбка и шерстяной платок, повязанный по-девичьи.
Встав на цыпочки, она трясла толстый сук.
Яблоки сыпались градом — глухо, сочно ударяясь о мокрую траву.
Одно угодило ей в плечо; девица вскрикнула, рассмеялась, потерла ушиб и стала собирать паданцы в полотняный передник.
Граф замер с чашкой в руке.
Первым чувством было барское оскорбление: среди бела дня, под окнами владельца, какая-то девчонка грабит сад!
Следовало прикрикнуть из окна, послать Прохора с хворостиной…
Но рука не поднялась.
Привычная лень сковала его.
Да и зачем?
Яблоки всё равно побьются первым утренником, сгниют под снегом.
«Туда, где угасает человек, — подумал он с вялой философической усмешкой, глядя на ее быстрые, ловкие наклоны, — неизменно вторгаются две стихии: дикая трава и женщина. Обе не знают совести и одинаково жадны до чужого запустения».
Он допил кофе, задернул штору и вернулся к римскому сенатору.
Но сенатор в этот день не написал ни строчки.
В субботу колокол звонил так жалобно, что граф не выдержал.
Хотелось выйти из четырех стен.
Накинув медвежью шинель, он отправился к всенощной.
Храм был пуст, стыгл и темен.
Пахло застоявшимся лампадным маслом, старым воском и сырыми овчинами.
В храме было пятеро: два старика, слепой одноногий солдат, просвирня Авдотья да граф у столпа притвора.
Дьячок торопливо читал шестопсалмие дребезжащим голосом, будто боялся, что стужа перехватит горло.
И вдруг произошло нечто удивительное.
Гордость его отступила.
Обида на столичных критиков, страх показаться смешным, горечь стареющего тела — всё смыло волной теплой, щемящей жалости.
Он смотрел на крошечный язычок пламени перед потемневшим ликом Николы Угодника и вдруг почувствовал, до каких глубин он одинок, как мелка его трагедия и как бесконечно милосерден Тот, Кто терпит его в этом забытом углу земли.
Слез он не стыдился: их некому было видеть.
Он молился так чисто и беззащитно, как не молился с семилетнего возраста: забыв о своем графстве, о велеречивых стихах, о самом себе.
Казалось, разверзись сейчас церковный свод или войди сюда полк гренадеров — он бы не шелохнулся, погруженный в это великое и страшное безмолвие.
Евграф Саввич поклонился, перекрестился и замер, глядя в пол.
— Перста-то не доносите, сударь, — раздался у локтя негромкий шепот.
Граф вздрогнул, словно под лопатку ткнули раскаленным железом.
Весь сокровенный молитвенный мир, строившийся полчаса с такими слезами и трудом, рухнул в одно мгновение, разбившись на мелкие, колючие черепки.
Он резко повернул голову.
У подсвечника стояла девица с лопаточкой для соскребания воска.
Из-под платка выбивалась упрямая русая прядь, щеки горели от холода, а серые насмешливые глаза смотрели на него в упор, без подобострастия.
Это была воровка из яблоневого сада.
— Что?.. — просипел граф, забыв, где находится.
— Крест, говорю, портите, — шепнула она с домашней уверенностью, поддевая лопаточкой восковой наплыв.
— Ко лбу приложили, к животу приложили, к правому плечу поднесли — а до левого рамена длань не доходит...
Это конец второй части...
Первую часть Вы можете прочитать здесь...Продолжение здесь...
